Но нет, это неправда. Он еще не умер для удовольствий, но прошли годы с того времени, как он испытывал настоятельную необходимость, которую помнил по юности. Он спросил себя, разве не поэтому женщинам было запрещено входить в школу и селение дай-кво. Быть может поэт не способен сосредоточиться на пленении, если не в силах выбросить из головы женщину, которую так страстно хочет его тело? Или, возможно, такое состояние его ума может воздействовать на результат пленения? Поскольку бо́льшая часть андата является отражением поэта, пленившего его, можно легко себе представить, что у более юных поэтов андат воплотится в виде распутниц и шлюх. Помимо глубоко-непристойной природы такого пленения, удержать такого андата будет тем тяжелее, чем больше лет пройдет — с возрастом мужской огонь горит менее ярко. Интересно, есть ли аналогия с женщинами.

Царапанье в дверь вернуло его назад. Он наполовину заснул в воде. Неловко встав, он протянул руки к одежде, пытаясь не пролить слишком много воды, чтобы та не затекла за решетку камина и не убила пламя.

— Да, да, — сказал он, крепче подвязав платье. — Я еще не утонул. Входите.

В комнату вошла Эя, которая что-то несла в руках, крепко прижимая к себе. В неверном свете камина его притупленное возрастом зрение могло сказать только то, что предмет напоминал книгу. Маати принял позу приветствия, подвернув мокрые рукава.

— Быть может я вернусь позже? — спросила она.

— Нет, конечно нет, — сказал Мати, подставляя стул поближе к огню. — Я только хотел смыть с себя дорожную пыль. Ну, это и есть знаменитый список?

— Часть этого, — сказала она, садясь. На ней было ярко зеленое платье целителя, расшитое золотыми нитями. — А часть — кое-что другое.

Маати уселся на широкий край ванны и принял позу любопытства и удивления. Эя протянула ему свиток, и он развернул его. Вопросы были написаны крупным четким почерком, к каждому был дописан маленький отрывок, дававший контекст. Он прочитал три из них. Два были достаточно простыми, но третий — намного более интересным. Он касался трудностей создания новых направлений и возможности заключения абсолютных структур в относительные. Вопрос придавал грамматике странное свойство, словно она предполагала, будто огонь горячий, но не утверждала это.

Интересно.

— Они все в таком же духе? — спросил он.

— Вопросы? Да, некоторые из них, — ответила Эя. — Особенно вопросы Ванджит. Мы не смогли найти правдоподобный ответ на них.

Маати поджал губы и кивнул. Абсолютное создало относительное. Что бы это значило? Он обнаружил, что улыбается, вначале не понимая, над чем.

— Я думаю, — сказал он, — что оставить вас одних было самое лучшее, что я мог сделать.

Свет огня выхватил из полумрака ответную улыбку Эи:

— Я бы так не сказала, но это было увлекательно. Сначала мы чувствовали себя так, словно крадемся на кухню за пирожками. Все хотели что-то делать, но это казалось… неправильным? Не знаю, подходящее ли это слово. Похоже мы не должны были это делать и, из-за этого, нам еще больше хотелось. И тогда мы начали говорить друг с другом, а это все равно, что мчаться на отцепившейся повозке. Мы не могли остановиться или даже замедлиться. Половину всего времени мне казалось, что мы идем по неверной дороге, но…

Она пожала плечами, кивнув на свиток в его руках.

— Ну, даже если и так, кое-что из этого может быть весьма полезным, — сказал Маати.

— Надеюсь на это, — сказала Эя.