— И моя тетя?

— Не знаю, — сказал Маати. — На мгновение мне показалось, что она может встать на мою сторону. Ей не нравится то, как они живут. О, нет. Не так. Она, похоже, беспокоится о будущем, и намного больше его. Но он не хочет участвовать ни в чем.

— Он сдался, — сказала Эя.

Маати вспомнил лицо Семая, его морщины и усталость. Его искреннюю улыбку. Когда они впервые встретились, поэт мало чем отличался от мальчика и был моложе, чем Эя сейчас. Вот что мир сделал с этим мальчиком. Вот что мир сделал с ними всеми.

— Да, — сказал Маати.

— Тогда мы будем работать без него, — сказала Эя.

— Да, — повторил Маати, вставая. — Да, мы будем, но, если ты простишь меня, Эя-кя, мне кажется, что я слегка устал за день. Небольшой отдых, и завтра мы приступим с новыми силами. И где список вопросов? А, благодарю тебя. Я просмотрю их все, и мы решим, куда лучше всего идти отсюда, верно?

Она взяла его руку и нежно сжала костяшки пальцев.

— Так хорошо, что ты вернулся, — сказала она.

— И я очень рад быть здесь, — сказал он.

— У тебя есть новости о моем отце?

— Нет, — ответил Маати. — Я не спрашивал. Первое правило участника забега, верно? Никогда не смотри на того, кто позади тебя.

Эя хихикнула, но не ответила. После того, как она ушла, Маати пошевелил огонь и сел на кровати. Ночная свеча стояла прямо в стеклянном колпаке, горящий фитиль отмечал часы до рассвета. Фитиль еще не догорел до первой четверти, и Маати чувствовал себя истощенным. Он аккуратно убрал бумаги и свиток с кровати, натянул одеяло и уснул глубже, чем за все эти недели. Его разбудило пение утренних птиц и бледный предрассветный свет.

Он пробежал по списку вопросов, только фиксируя в памяти и не думая об ответах, а потом перешел к наброскам пленения. Когда он вышел из комнаты, следуя за запахом горящего дерева и подогретого меда, его ум уже работал с удвоенной скоростью.

Они все собрались в маленькой гостиной, которая когда-то учительской. Ирит и Большая Кае сидели у окна, из которого Маати глядел на сад, когда его, еще ребенка, вызывал Тахи-кво. Лысый и подлый Тахи-кво, который не узнал бы этот новый мир — женщины изучают ремесло поэта в его собственных комнатах, поэты почти исчезли из мира, а гальты станут знатью в новой, дребезжащей, печальной и спотыкающейся на все ноги Империи. Ничто не осталось таким, как было. Все изменилось.

Ванджит, сидевшая скрестив ноги у решетки очага, улыбнулась ему. Маати принял позу приветствия и осторожно опустился рядом ней. Ирит и Большая Кае посмотрели на него, их глаза были полны любопытства и, возможно, зависти, но они остались верны своему окну и своему разговору. Ванджит протянула ему миску с вареной пшеницей и изюмом, но Маати принял позу, которая благодарила и отказывала. Потом, однако, передумал, взял горсточку и сунул в рот. Зерна оказались вкусными и солеными, а также подсластенными фруктами и медом. Ванджит улыбнулась ему, но улыбка не сумела добраться до ее глаз.

— Я посмотрел твою работу. Твою и Эи-тя, — сказал он. — Интересно.

Ванджит посмотрела вниз, поставив миску на каменный пол рядом с собой. После мгновения колебаний, ее руки сложились в позу, которая приглашала его оценить работу.

— Я… — начал Маати, потом закашлялся и посмотрел мимо Ирит и Большой Кае, на ничем не примечательное западное небо, блестящее и голубое. — Я не хочу торопить это. И я бы не хотел увидеть никого из вас, платящих цену за неудачу.