Изменить размер шрифта - +

— Покайся в прегрешениях и злодеяниях! — призвал он голосом древнего священнослужителя.

И вот — перечень ошибок, нарушений, упущений. Об одних он невнятно бормочет, о других говорит чеканно, так что слышно всем, и голос его срывается в отчаянный крик. Толпа безмолвствует, жадно вслушиваясь. Начинается покаяние, но голос человека в черном перестает быть пылким, он слабеет, становится все тише, и вот уже человек в черном запинается, обмякает, съеживается. Наступила тишина, ее нарушил лишь вздох толпы — почти осязаемый.

Заговорил священник. Он положил руку на плечо, укутанное в черное, и произнес звенящим голосом:

— Изыди! — И было это не прощением, но суровым повелением, не предполагающим неповиновения: — Изыди!

Опять набежала тень, толпа, захлебнувшаяся изумлением, еще раз вздохнула. Толпа содрогнулась, словно порыв ветра всколыхнул хлеба в поле.

— Чада мои, узрите злых духов! Узрите их, проходящих по лицу луны! Узрите Астарту, обретающуюся на луне!

— Зрим! Зрим! — кричала толпа. — Зрим Астарту!

— Созданье божье, служившее обителью злым духам, покаялось в великих плотских прегрешениях, и она, Астарта, демоница, олицетворяющая все грехи плоти, уже покинула его, а с нею и вся нечисть, все злые духи. Узрите их высоко над головами!

— Зрим! Зрим!

Наконец заговорил человек в черном:

— Зрю, зрю… — Надломленный голос звучал слабо, и нельзя было понять, это голос мужской или женский.

— Вознесем же хвалу Господу Богу нашему! — вскричал мужчина в белом. — Возблагодарим же Святую Троицу и всех ангелов ее!

— Слава тебе, Господи!

— Слава Господу Богу и всем его ангелам, — произнес человек в черном.

Через несколько мгновений сквозь плотное кольцо людей прорвались две женщины, несшие в руках белое одеяние. Они облачили в него человека в черном, и тот стал белым с ног до головы.

И воззвал:

— Слава Господу Богу нашему, простившему слуге своему прегрешения его и снова ниспославшему ему очищение. — Голос его теперь звучал громко, в нем уже не было никакого страдания.

Но слова эти заглушил шум начинающегося танца. Зазвучала музыка, и толпа поглотила две фигуры в белом; откуда-то доносился напев, мелодия напоминала шотландский рил, и в то же время почему-то была гимном. Люди плясали и хлопали в ладоши. Одна женщина играла на тамбурине, другая на цитре. Человек, что согрешил, покаялся и очистился, теперь заливисто смеялся, будто развеселившееся дитя на празднике. Люди ничего не ели, не пили и не курили, но их опьяняли страсть, возбуждение, истерия — так бывает, когда вместе собирается множество людей, скрепленных одной верой, движимых общим чувством. Тот, что был прощен, продолжал смеяться, и смех, снова и снова срывавшийся с его губ, был веселый, радостный, как смех ребенка.

Танец длился с полчаса и прекратился, когда музыка смолкла. Это послужило сигналом к отъезду, и все покорно направились к дороге, где на обочине их ждали машины.

Священник — он приехал один — дождался, пока все разъедутся, снял с себя облачение и остался в обычных джинсах и военной куртке. Засунул одежду в багажник. Подошел к дому — строению в раннем викторианском стиле, большому по сегодняшним меркам. Два низких лестничных марша поднимались к парадной двери, расположенной в портике с колоннами, черепичную крышу обрамляла балюстрада. Дом был красив, хотя немного скучноват. Таких сотни, если не тысячи по всей Англии. Очевидно, внутри никого не было, да и не могло быть вечером выходного дня. Он поднялся по ступенькам с левой стороны, вытащил из кармана конверт и опустил его в почтовый ящик. Священник, как и большинство его прихожан, жил скромно и хотел сэкономить на почтовых расходах.

Быстрый переход
Мы в Instagram