Дождя пока не было. Метеорологи верно спрогнозировали предстоящие ливни, но ошиблись во времени. Ожидался второй циклон.
Когда инспектор вышел из машины на пересечении Кингстонского Парка с Линдхерстским проездом, с росшего у ворот остролиста ему на голову — прямо на лысину — упала большая капля воды.
Дом на углу назывался вычурно — «Антрим», и это имя совсем ему не подходило. Он отличался от остальных в Линдхерстском проезде, где нео-георгианский стиль соседствовал с ар-деко тридцатых годов, функциональностью шестидесятых, готикой конца девятнадцатого века и подделками под викторианский стиль конца двадцатого. А дом Дейдов был в стиле Тюдоров, причем стилизован так искусно, что человек несведущий легко мог принять его за оригинал. Крест-накрест положенные балки из строганого дуба, темная штукатурка, окна с ромбами стекол, обитая гвоздями дверь. Дверной молоток в виде привычной головы льва, а вместо звонка — прут из чугунного плетения. Вексфорд дернул за него.
Открывшая дверь женщина с заплаканным лицом, судя по всему, и была встревоженной матерью. Худая, тонкая и плоскогрудая. Наверное, ей сорок с чем-то, подумал инспектор. На ее миловидном лице, обрамленном массой непослушных кудряшек, не было ни грамма косметики. На таких лицах годы стресса и уступок этому стрессу отпечатываются морщинами. Когда она провела визитеров в гостиную, появился мужчина — очень высокий, на несколько дюймов выше Вексфорда. Его рост был где-то шесть футов и пять дюймов, но слишком маленькая голова не соответствовала размерам тела.
— Роджер Дейд, — резко проговорил он; произношение выдавало в нем выпускника привилегированной школы для мальчиков, и он, казалось, намеренно утрировал выговор. — Моя жена.
Вексфорд представился сам, представил Вайна. Внутренне убранство дома было также выдержано в стиле Тюдоров — всюду дерево, горгульи над камином из дикого камня (современная газовая горелка внутри была выключена), на стенах — тисненые обои, кованые светильники и пергаменты с неразборчивыми символами. Под стеклом кофейного столика, вокруг которого все и уселись, лежала карта, на которой мир был изображен таким, каким его представляли, скажем, в середине шестнадцатого века, — с драконами и плывущими по волнам галеонами. Бушующие моря напомнили Вексфорду о заднем дворе его дома. Он попросил Дейдов рассказать о выходных с самого начала.
Первой заговорила миссис Дейд:
— Мы с мужем никуда не выезжали одни после медового месяца. Можете себе представить? — Она сильно жестикулировала. — Нам отчаянно хотелось отправиться куда-нибудь без детей. Когда я сейчас вспоминаю об этом, чувствую себя такой виноватой, что словами не передать. Я уже сто раз горько пожалела о том, что даже думала так.
Ее муж — по его виду было понятно, что меньше всего на свете он отчаянно желал бы отправиться куда-нибудь в компании жены, — вздохнул и закатил глаза:
— Катрина, ты ни в чем не виновата. Перестань уже, ради бога.
Тут из глаз ее покатились слезы — она даже не пыталась их остановить. Подобно воде за окном, они хлынули и размыли уже окрепшие берега, тонкими струйками стекая по ее щекам, пока сама она судорожно вздыхала и всхлипывала. Доведенным до автоматизма жестом, каким закрывают кран или двери, Роджер Дейд всунул ей в руки охапку салфеток из стоящей на столе коробки, словно это уже давно стало для него привычным делом. Коробка с салфетками размещалась в футляре из полированного дерева, окованного латунью, и, видимо, была в этом доме таким же необходимым предметом, как в других — журналы или CD-проигрыватели. На Катрине Дейд был тинэйджерский голубой наряд — что-то вроде коротенького халата, который в такое время суток наденет не каждая приличная женщина. Вексфорда позабавило, как старательно Вайн стал отводить взгляд, когда края голубого одеяния разошлись и обнажили значительную часть голого бедра. |