— Правда? С чего ты взяла?

— Просто я так думаю, и все.

Тауг кивнул:

— Давай выясним.

Оставив Ури в объятиях Вила, они торопливо прошли через кухню. В следующей комнате находился камин — маленький, просто крохотный, по меркам замка Утгард, но все равно значительных размеров. В нем дотлевали угольки, и две рабыни спали на теплой золе.

Третья — бледнолицая черноволосая женщина в драном черном платье — сидела, неестественно выпрямив спину, на высоком табурете. В тусклом свете от камина ее широко раскрытые глаза казались темными, как сливы.

— Вот моя мама, — объявила Этела.

Тауг прочистил горло.

— Рад с вами познакомиться, мадам. Я оруженосец Тауг.

Женщина не пошевелилась и не промолвила ни слова.

— Я нашел Этелу в Утгарде — я имею в виду, в городе, — совсем одну. С ней могло что-нибудь случиться.

Не зная, слышит ли его женщина, Тауг умолк. Она не издала ни звука.

Тягостную паузу заполнила Этела:

— И чуть не случилось.

— Поэтому, — кивнул Тауг, — я привел ее домой. Но она замерзла и голодна, и потому я бы хотел взять вашу дочь в замок и накормить, коли вы не возражаете.

Таугу показалось, что голова женщины чуть изменила угол наклона, буквально на волосок.

— К вашему королю, — с усилием продолжал Тауг. — К королю Гиллингу. Может, я сумею раздобыть для нее еды и одежду потеплее.

Одна рука шевельнулась, как шевельнулись бы на слабом сквозняке перья мертвого голубя, и Этела поспешно подошла. Женщина принялась настойчиво шептать, а девочка то и дело повторяла «хорошо, мама» и «да, мама».

Потом Этела вернулась к Таугу:

— В общем, она разрешила, только нам лучше уйти сейчас же, и побыстрее.

Тауг согласился. Он отвел взгляд от охваченной страстью пары на кухне и дернул Этелу за руку, призывая поторопиться. Позади них что-то пробудилось от сна: балки огромного дома заскрипели и затрещали.

В кузнице два раба ковали кирку: один держал кусок докрасна раскаленного железа клещами, другой бил по нему молотом, определяя форму заготовки (как показалось Таугу) легким постукиванием. Тауг и Этела стремительно прошли мимо, и если двое у наковальни услышали шаги, то никак не показали этого.

— Что тебе сказала мама? — спросил Тауг, когда они трусцой припустили по улице.

— Идти быстро!

— Я знаю, но что еще?

— Хозяин проснулся, — задыхаясь, проговорила Этела. — Если он услышал вас…

Остальные слова заглушил дикий рев, раздавшийся позади. Обернувшись, Тауг мельком увидел ангрида, чудовищно толстого и высокого, с тремя руками. Подхватив Этелу, словно куклу, Тауг бросился бежать во весь дух, но в следующий миг взлетел в воздух, пойманный громадной лапищей за плащ сзади. Несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, он лихорадочно пытался вытащить руки из прорезей, молясь о том, чтобы плащ порвался и он освободился. Еще две огромные лапищи сомкнулись у него на поясе.

Ангрид заговорил. (Или он считал, что заговорил.) Тауг слышал лишь голос дикого зверя: громоподобное рычание, которое обратило бы в паническое бегство самого огромного медведя из всех, когда-либо бродивших по белу свету. Тауг испустил пронзительный вопль, и впоследствии повторить все, что он прокричал потом, — все клятвы, данные Оргу или любому оверкину, который пришлет на помощь Орга, — он мог не успешнее, чем воспроизвести обращенные к нему тогда слова Логи.

Так или иначе, отчаянные крики возымели действие. Черная тень выскользнула из мрака и накинулась на Логи сзади.

Тауга уронили или бросили или то и другое вместе; и он ударился о покрытую снегом землю достаточно сильно, чтобы в глазах его потемнело.