— Символизируют богатство или солнце, — добавил Тиази.

Этела благодарно кивнула.

— Мантикоры — это такие звери размером с Гильфа, — сказал я. — У них головы мужчин или женщин, но львиные клыки и когти. Хвосты, как у скорпионов, только гораздо больше, и с жалом, источающим смертельный яд.

— Почему она повторяет эти слова, Этела? — спросил Тауг.

— Не знаю. А почему вы спрашиваете?

Тиази фыркнул:

— У меня есть вопрос получше. Какова ваша вторая просьба, сэр Эйбел? Я удовлетворю ее, коли сумею.

— Вы можете исцелить эту женщину? Рабыню Тауга?

Гильф посмотрел на меня таким взглядом, что я понял: он знает, что я сам мог бы исцелить женщину, но только в нарушение своей клятвы, и он далеко не уверен, что я поступил благоразумно, связав себя такой клятвой.

— Я могу попробовать, — сказал Тиази, — и, вероятно, попробую. Но возьмусь я за дело или нет, зависит от ваших ответов на мои вопросы. Вы можете сказать, кто покушался на короля Гиллинга в ночь сражения и кто в конце концов его убил? И какова ваша третья просьба?

Я вздохнул:

— Вы позволите мне сесть, милорд?

Тиази кивнул, и я снова присел на ступень кресла.

— На первый ваш вопрос я не знаю ответа. Если вас интересует мое мнение, и в первом и во втором случае действовал один и тот же убийца, хотя даже в этом я не уверен. В моей последней просьбе — первая осталась невыполненной — мне будет отказано?

— Возможно, вам будет отказано и во второй. — Тиази встал и принялся расхаживать по комнате. Он казался ростом с башню, и его низкий звучный голос гулко отдавался от стен. — Я не верю, что у человека столь проницательного нет никаких предположений на сей счет.

— Я мог бы высказать предположение. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Но не стану. Я рыцарь, а рыцарь не порочит доброе имя других. Допустим, я выражу мнение, хотя ничем не подтвержденное, что покушение совершил некий чужеземный рыцарь, сэр Эйбел Благородное Сердце. Обвинение моментально разнесется повсюду, как обычно бывает с подобными обвинениями, и я навсегда потеряю свое доброе имя. Даже если впоследствии настоящий убийца признается в содеянном, все скажут, что подозрение пало на меня в силу моей небезупречной репутации.

Тиази на мгновение остановился и сухо спросил:

— Кажется, в обоих случаях вас здесь не было?

— Да. Вот почему я обвинил себя. У Шилдстара есть друг с двумя головами. Имени я не знаю.

— Правая голова — Оргальмир, левая — Боргальмир.

— Благодарю вас. Я ничего не утверждаю, но допустим, я высказываю следующее мнение: Оргальмир ранил короля, а Боргальмир убил.

— Нелепое предположение!

— Не более нелепое, чем множество других. Вы хотели, чтобы я высказал предположение. Ну вот, я высказал.

— Вы рискуете получить от меня отказ. На обе свои просьбы.

— Моя мама не… не всегда такая, как мне хотелось бы, — сказала Этела.

— Ее силой увели из родного дома, — я старался говорить мягким тоном, — и превратили в рабыню. Она привлекательная женщина и, возможно, привыкла к совершенно другому обращению. Потрясение помрачило ее рассудок. Скоро мы отправимся в Целидон — ты с мамой, Тауг, Гильф, Мани и я, и даже Вил. Твоя мама вернется домой, и, хотя перемены произойдут не сразу, я думаю, со временем ей станет лучше.

Тиази, подошедший к окну, повернулся к нам:

— Я не сказал, что не стану исцелять ее.