– Обещаю. – Он погрустнел. – Попрощайся с моим братом от моего имени, хорошо? Я исчезну, когда он повернётся спиной, и спасу нас обоих от неприятной сцены.

Собираясь ответить, Джилл к своему удивлению обнаружила, что её душат слезы. Саламандр помахал рукой, побежал к лестнице, остановился, повернулся, чтобы помахать ещё раз, затем поспешил вверх и исчез.

Все остальные собрали свои пожитки и выскользнули через кухню и чёрный ход. Они проходили мимо стражника, который был чрезвычайно занят, осушая огромный кубок вина. Но Джилл все равно спешила по тёмным и петляющим улицам и подгоняла остальных. Чем скорее между ними и ястребами окажется океан, тем счастливее она будет. Наконец они добрались до гавани и нашли нужный причал. Элейно ходил взад и вперёд по палубе, ожидая их с зажжённой лампой в руках.

– Вовремя, – пробурчал он. – Как раз сейчас должен начаться прилив, ребята. Давайте, поднимайтесь на борт, и мы выйдем в море.

Несмотря на возражения Родри, Элейно настоял на том, чтобы выделить свою личную каюту гвербрету. Конечно, она оказалась небольшой, с узкой койкой, встроенной в стену скамьёй и небольшим столиком, привинченным к полу между ними, но Элейно был таким крупным, что его односпальная койка могла вместить двух человек, при условии, что они очень любят друг друга. Этой первой ночью, когда они лежали, тесно прижавшись и наблюдая за тем, как привешенная к потолку лампа, качаясь, отбрасывает угловатые тени, Джилл поняла, что у них в этой каюте-шкафу больше уединения, чем было за много недель. Как она предполагала, пришло время поговорить о важных вещах. Тем не менее, она боялась облекать в слова даже свои малейшие сомнения, чтобы остальные не хлынули наружу, подобно бардекианскому наводнению.

Родри предавался размышлениям. Просто потому, что Джилл было легче слушать его, чем говорить о себе, она спросила у него, о чем он думает.

– О, проклятье, у меня в голове гуляют какие-то разрозненные мысли, любовь моя, о долгой дороге и обо всем, что с ней связано. Знаешь ли, мне будет этого не хватать – совсем немного, но мне будет не хватать той жизни, которую мы вели раньше.

– Что? Никогда не думала, что услышу, как ты говоришь такое, после того, как ты стонал и причитал, недовольный своей ссылкой.

– Я должен перед тобой извиниться за то, что заставлял тебя выслушивать все это. Но тогда мы были свободны, не так ли? Ехали, куда хотели, и никогда ни заезжали в один и тот же город дважды, если он нам не нравился. Нам никогда не приходилось лебезить перед теми, кого мы ненавидели, кланяться и выказывать уважение тем, кого мы не уважали, или использовать политические уловки и осторожничать, заискивая перед людьми, которые могут нас поддержать, и все в таком роде. – Внезапно Родри рассмеялся. – О, будь Райс проклят – это как раз в его стиле. Он никогда не мог ничего сделать правильно, даже дожить до старости! – Родри замолчал, улыбнулся, его пальцы гладили вышитого на рубашке дракона. – О, дракон держит меня в своих лапах, и тебя вместе со мной, любовь моя. Теперь это он летит вперёд, а мы только следуем за ним.

На мгновение Джилл возненавидела его, просто за проклятое эльфийское многословие, за то, что облёк в слова её худшие страхи лучше, чем она могла бы это сделать сама.

– Любовь моя, ты выглядишь грустной.

– Наверное, потому что я с тобой согласна. В конце концов, я никогда не знала ничего, кроме долгой дороги, по которой путешествовала вместе с отцом, а потом – с тобой. Я делала это всю жизнь. За исключением тех несчастных недель, до того, как тебя отправили в ссылку. Родри, я ненавидела жизнь при дворе.

– Но тогда ты была просто моей любовницей. Я чувствовал себя ужасно из-за того, что поставил тебя в такое ужасное положение.