Маддин устроился возле угла и начал их стягивать.

— Весна пришла, — сказал он. — Ты огорчишься, когда я уеду?

— Да, но не так сильно, как если бы увидела тебя повешенным.

— Правильно. Но, Белл, мне жаль, что я не могу остаться. И жаль из-за тебя. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Было бы великолепно, если бы ты жил с намина ферме, но не представляю, как бы мы тебя скрывали. Несколько наших друзей уже знают, что у меня есть мужчина, а через несколько месяцев об этом проведает вся деревня.

Когда Маддин поднял глаза, то увидел, что Белиан улыбается, но ее темные глаза оставались спокойными, как и всегда

— О, боги, что я наделал? Ты беременна?

— А как ты думал, что случится после всего, что мы вытворяли в постели? Меня едва ли можно назвать бесплодной, не так ли? О, послушай, ненужно так волноваться, любовь моя. Я уже давно хочу еще одного ребенка. Я просто рада, что у нас было время, и ты мне его дал.

— Но мне придется тебя оставить! У меня даже нет денег на повитуху.

— Повитуха — моя подруга, поэтому об этом не беспокойся. Вырастить ребенка я могу и сама, но заполучить дитя без чьей-то помощи невозможно, не так ли? — Она осторожно положила руки на живот. — Надеюсь, это девочка. Но если родится сын, мне назвать его в честь тебя?

— Если ты только на самом деле так хочешь. Лично я хотел бы, чтобы ты назвала его в честь моего отца. Его звали Даумир.

— Тогда, если родится мальчик, это будет Даумир. В любом случае я надеюсь, что ребенок унаследует твои вьющиеся волосы.

Маддин колебался. У него в сознании поднималось подозрение, которое его беспокоило. Он всегда знал, что Белиан не любит его по-настоящему, но теперь он начинал размышлять: уж не использовали ли его просто как быка-производителя?

— Белл, тебе будет меня не хватать, когда я уеду?

Несколько удивленная, она задумалась над вопросом.

— Ну, да, — выговорила она наконец. — Немного.

Когда Маддин уехал тем вечером, теплый воздух сильно пах весенней землей. На вершине горы Маддин спешился и долго стоял, глядя на погруженную во тьму землю, блестящие в лунном свете ручьи, отдаленные домики спящей деревни, и далекий блеск озера, рядом с которым ворота Других Земель чуть не открылись перед ним. «Я был счастлив этой зимой, — подумал он. — Будь прокляты все эти короли-самозванцы!»

Утром Маддин в последний раз вывел коня из стойла. Над головой плыли белые облака. Они отбрасывали тени на бледную траву, показавшуюся среди грязной пустоши. Когда они добрались до подножия горы, Невин вручил Маддину поношенный кожаный кошель, в котором позвякивали монеты.

— Бери и не спорь, парень. Я спасал тебе жизнь не для того, чтобы ты голодал на дорогах.

— Спасибо. Как бы мне хотелось отплатить вам за все, что вы для меня сделали!

— Готов поспорить, что ты это сделаешь. Твой вирд однажды привел тебя ко мне и, подозреваю, сделает это снова, но каким-то странным образом, которого не можем пока понять ни ты, ни я.

Через четыре дня осторожной езды он оказался на границе Гвентейра. Здесь горы были низкими, а местность — пересеченной, усыпанной небольшими фермами и местами зимних стоянок коневодов. Все лето они перемещались со своими табунами по здешним пастбищам. В это время года во всех Домах бурлила деятельность. Кобылы жеребились, требовалось подковать лошадей, починить сбрую, приготовить съестные припасы, которые коневоды возьмут с собой во время первой долгой весенней выездки. Ни у кого не было времени задумываться об одиноком всаднике, который сидел в седле воина, но одетый в рубашку фермера.

Как раз в сумерках одним теплым днем Маддин приблизился к каменному столбу, который отмечал границу между двумя гвербретринами.