10

Третьего июля Анна Матвеевна проснулась на рассвете. Тихо и свежо было кругом, листок не шелохнется, и свет слабый в окошко льется. Еле дождалась утра, умыли ее, принесли поесть – Анна Матвеевна отказалась, не до еды было. Ждала, когда на перевязку повезут – последнюю. Когда снимала бинты, она пыталась приподняться, посмотреть, но ей велели лежать спокойно, сказали, что все хорошо. Поверила Анна Матвеевна – запаха не было слышно, значит, затянулись швы. Привезли ее обратно в палату, лежит – то и дело у соседки время спрашивает. Михаил должен к двенадцати приехать, а только еще за десять перевалило. Два часа еще почти, господи...

Принесли ее одежду, осторожно переодели, какие-то бумажки выписали – еще полчаса прошло. Хоть бы Михаил догадался пораньше приехать... И верно – только одиннадцать было, а Михаил уже входил в палату, за ним Ирина, улыбается. От радости Анна Матвеевна расплакалась и подосадовала на себя – до чего слаба стала, чуть что – в слезы.

Михаил Федорович специально для нее телегу на резиновом ходу взял, была такая в бригаде. Да и дорога не в пример майской – только чуть покачивало да подталкивало на бугорках. Все же боль сразу в животе появилась – поморщилась Анна Матвеевна. Михаил Федорович сразу сбавил ход, тише пешего поехали. Ирина рядом с матерью села, все подушки ей под голову подкладывала, от толчков оберегала. Руки у Ирины мягкие, ласковые, от одного прикосновения хорошо становилось. Анна Матвеевна полулежала, кругом смотрела, надышаться не могла. Вглядывалась в хлеба – каковы? Пшеница невысокая еще была, желтоватая, должно быть, кое-где уже в трубочку свертываться начала – дождей за лето почти не было. Тревожно стало Анне Матвеевне – солнце-то вон как палит, если еще с неделю дождей не будет – погорят хлеба. Расспросила Михаила, какие прогнозы обещают, – тот сказал, что вскорости дожди должны быть, вокруг Москвы уже пошли, денька через два-три и здесь появятся.

Как доехали до дому – почти не заметила Анна Матвеевна. Встречали ее всем гамузом – девчонки еще за околицей караулили, тут же на телегу взобрались. Олюшка всем лицом матери в грудь ткнулась – очень соскучилась, давно не видела. Редкие прохожие, попадавшиеся на пути, останавливались, кланялись, Анна Матвеевна с улыбкой отвечала им. Верка и Гришка встретили ее у ворот. Жалко стало Анне Матвеевне, что Надька не приехала – на практику их куда-то направили. Михаил и Ирина взяли ее под руки, ввели в дом – чистая постель давно уже была приготовлена, кровать у самого окна стояла, сирень прямо через подоконник перегибалась – хорошо будет лежать здесь. Тут же все стали хлопотать вокруг нее, подушки взбивать, еду принесли, сели кругом – Анна Матвеевна глядит то на одного, то на другого, до слез хорошо ей было – это же не больница, где все чужие, тут каждый дорог, каждый любое ее слово исполнит, по первому звуку прибежит. Посидели так, поговорили, потом Анна Матвеевна всех услала:

– Идите, гуляйте, нечего около меня словно возле иконы сидеть, успею еще надоесть. Да и с отцом поговорить надо.

Остались вдвоем с Михаилом. Тот сильно похудел, почернел за лето, и руки как будто больше дрожать стали.

– Достается тебе, Миша?

– Всякое бывает, мать, – махнул рукой Михаил. – Да что об этом говорить.

– А Устинья ж где?

– Домой пошла, – ответил Михаил, не глядя.

– Что так?

– Ну... неудобно.

– Чего ж неудобного? Как за детишками смотреть да по хозяйству ворочать – так удобно, а как я вернулась – так неудобно?

– Она сама так схотела.