Но двадцать пятого доктор не отпустил ее – еще недельку, сказал, полежать надо. Ирина с детишками и Веркой прямо с вокзала в больницу, к Анне Матвеевне, и как увидела она, с какой радостью внучки бросились к ней, – так жалко ей себя стало. Дожить бы еще лет десять, посмотреть, какие красавицы выйдут из этих девчушек. Старшей, Тане, было шесть, Оле – на год меньше. От их щебетанья да от ласковых глаз Ирины тяжесть на сердце у Анны Матвеевны прошла, она заулыбалась, но по лицу Верки заметила все-таки, что очень уж она, должно быть, изменилась, – Верка не сумела скрыть своей жалости и боли, избегала смотреть на мать, чуть что – и глаза в сторону отводит.

Расселись все вокруг нее, девчонки наперебой стали рассказывать, чему научились за год, – Таня стала буквы на газетке показывать, по складам читать, а Оля ревниво перебивала ее, все хотела стихотворение прочесть. Анна Матвеевна обеих выслушивала, никто в обиде не оставался. Ирина все больше помалкивала, поглядывала на мать большими ласковыми глазами. Тут и слов не надо было, чтобы понимать друг друга. Анна Матвеевна спросила только, как Петро да как у Верки дела в училище, а то все больше с внучками возилась. Вскоре и Михаил зашел – приехал на лошади, как и договаривались в письме. Анна Матвеевна его к врачу послала – пусть еще поговорит, чтобы ее пораньше отсюда выписали, да точно договорится, когда приезжать за ней. Михаил ходил недолго, сказал, что врач ни в какую не поддается, а через неделю – пожалуйста, если ухудшения не будет. Анна Матвеевна вздохнула и чуть было опять не прослезилась – слаба на слезы стала, да уж больно ей хотелось сейчас вместе со всеми уехать, свежим воздухом подышать, на деревню свою посмотреть.

Посидели еще с полчаса, потом Михаил Федорович скомандовал собираться. Анна Матвеевна все крепилась, заплакала только тогда, когда уже уехали все. Долго плакала, и живот от этого разболелся. Думала – все же мои родные, милые остаются, им-то еще сколько жить, ведь помогать, советовать надо, все горе ихнее на себя взяла бы, любую беду их на свои плечи взвалила – зачем же не ко времени помирать ей? А о том, что все еще может обойтись и она еще поправится, уже не думала Анна Матвеевна. После язвенной-то операции через три недели самое большое выписываются, а она уже больше двух месяцев лежит, слабеет все больше, да и шишка эта проклятая внутри все больше растет. Каждый день ее щупала Анна Матвеевна, и все время страх ее забирал – точь-в-точь такая же, как у Егора, он ее не раз показывал, и она сама ее щупала, сама успокаивала, – пройдет, встанешь еще. Так до самой смерти и не встал Егор, и ей, видно, не приведется...

Тяжело шли эти оставшиеся до выписки дни. С утра до вечера – словно год проходил, и ночью неспокойно было – плохо спала Анна Матвеевна, но врачам не говорила – боялась, что еще задержат ее здесь, не выпишут. Но врач каждый день говорил, что третьего, как и обещал, выпишет.

А тут еще одна гостья пришла, совсем уже нежеланная. Анна Матвеевна даже удивилась, увидев входящую Катерину – ей-то что здесь понадобилось? У них и всегда-то отношения были так себе, а после смерти Егора и вовсе на нет сошли – здравствуй, и весь тебе разговор. Пыталась было Катерина жаловаться ей на Егора, на сыновей – а только это, кажется, она и делала – жаловалась всем, – но Анна Матвеевна сразу оборвала этот разговор – и слушать не захотела. Катерина пыталась и на Анну Матвеевну наговаривать, – вот, мол, помогала столько лет, от себя отрывала, а теперь и разговаривать не хочет. Но эти разговоры и вовсе уж смешными казались – кто ж не знал, что всю жизнь Катерина нигде не работала, один Егор с утра до ночи горб гнул, – как же она-то помогать могла? Саму же Катерину и высмеяли за эти разговоры.

Давно уже не встречались Анна Матвеевна и Катерина – года четыре, наверно.