Давно не видела Анна Матвеевна Андрея, больше года уже. Она подумала, сказала ему:

– Ты бы вышел, покурил пока, а мы уж тут по-своему, по-бабьи поговорим.

Андрей поднялся. Маша встревоженно посмотрела на него – он положил ей руку на плечо, и Маша словно невзначай прижалась к ней щекой – и этот невольный жест растрогал и умилил Анну Матвеевну, она подумала: «Должно быть, очень любит...»

Андрей вышел.

Анна Матвеевна дотронулась до руки Маши, а рука у нее была мягкая, кожа гладкая, белая, и ногти накрашены, но на двух краска уже слезла, должно быть, от стирки, значит, домашнюю работу сама делает. Сказала:

– Ты уж не серчай на меня, что Андрея услала.

– Ну что вы, тетя Аня.

– Он ведь как сын мне родной, очень я отца его любила, он меня в люди вывел, и всю жизнь мы друг за дружку держались. Так что мне знать об Андрее все нужно, а сам-то он ничего не скажет, весь в отца пошел – все боли и горести при себе держит, да я и сама такая – шелестинская порода, так про нас говорили... Но я уж у тебя сейчас все выпытаю. Если очень не хочется говорить – не говори, а только сама посуди – узнать о нем мне более не от кого, а знать – надо. Когда еще увидимся, бог знает. Плохо дело-то у меня.

Видя, что Маша хочет что-то сказать, Анна Матвеевна остановила ее:

– Погоди. Я это не для того говорю, чтобы твоего утешения искать. Со своими болезнями я сама как-нибудь разберусь. А вот здоровье Андрея беспокоит меня. Осенью, я слышала, он опять в больнице лежал?

– Да.

– И что доктора говорят?

– Да все то же. Надо меньше работать, не переутомляться, не курить, не пить. Пить-то он не пьет, а вот всего остального – хоть отбавляй.

– А ты что же не следишь за ним?

– Так ведь в этом я приказывать ему не могу, тетя Аня, – виновато сказала Маша. – Он и сам все знает. А пыталась ему говорить – только сердится. Да и работы у него много – такой, что кроме него никто не сделает.

– А вообще-то как – мирно живете?

Маша улыбнулась.

– Живем хорошо. И не ссорились по-настоящему ни разу.

– Готовишь сама, или в столовую ходите?

– Да когда как. Утром и вечером сама что-нибудь быстренько приготовлю, а обедаем порознь – он у себя на заводе, а я в университете. Повар из меня неважный, да ему что ни подай – все съест.

– Он всегда такой был. Катерина так их кормила, что и вкусу всякому разучились, что он, что Алешка. Она-то совсем не умела готовить. А сама-то как, здорова?

– Здорова.

– Ребеночка не думаете заводить?

Маша покраснела и стала как будто еще красивее.

– Да нет пока. Мне университет надо сначала кончить.

– И то верно. Да и – молодая еще – сколько тебе?

– Двадцать один.

– Тогда с этим не к спеху, погуляй еще. А он-то как – ласков с тобой, внимателен?

– Жаловаться нельзя. Вот только нечасто вместе бываем – дел у обоих много.

– Ты учти, что он только на вид такой – слишком серьезный да твердый. А сердце у него золотое. Ласки он в детстве не видел – так ты уж ему в этом не отказывай.

– Я знаю, тетя Аня, – уже смелее сказала Маша.

Анна Матвеевна еще хотела что-то спросить, да опять засмотрелась на Машу. До чего хороша! Наконец сказала:

– Иди позови его, а сама минут десять погуляй, а потом приходи, – разговор у меня с ним серьезный, тебе при нем ни к чему быть, что надо тебе знать – потом сам скажет.

И опять тихонько тронула ее за руку – такая ласковая и нежная рука была у Маши, что и отпускать не хотелось.