Давно уже не встречались Анна Матвеевна и Катерина – года четыре, наверно. Да, через год после смерти Егора виделись, вспомнила Анна Матвеевна. Тогда Катерина выглядела еще гладкой, упитанной, щеки лоснились, от жира чуть не лопались, и принаряжена была – жакетка плюшевая, тонкий пуховой платок, боты новые, дорогие. Видно, неплохо ей тогда жилось – и те деньги, что от семьи тягала, пока вместе с Егором жила, видать, еще не кончились, и дом у Андрея отсудили, половину продали – тоже деньги немалые. Говорили тогда, что и мужик у нее завелся – какой-то завскладом, а Катерина на этом складе сторожем числилась, но работать почти не работала, только деньги получала – сама похвалялась. Тогда, при последней встрече, Катерина вроде даже пожалела Анну Матвеевну, посочувствовала – что-то больно уж худая да бледная, не больна ли? Разговор этот Анна Матвеевна оборвала, быстренько попрощалась и пошла по своим делам.

А теперешняя Катерина, входившая в палату, очень уж не похожа была на ту, прежнюю – щеки мешками обвисли, кожа дряблая, серая, на ногах – в такую-то жару! – толстые шерстяные чулки, и жакетка вроде та же самая, плюшевая, но вся уже облезлая и замызганная. И взгляд совсем другой – как у побитой собаки.

– Здравствуй, Анюта, – тихо сказала Катерина.

– Здравствуй, – сдержанно отозвалась Анна Матвеевна.

Катерина села на краешек кровати, сложила руки на животе, все что-то в сторону глядит, никак разговор начать не может. Наконец спросила:

– Как здоровье твое?

– Ничего, слава богу, – спокойно сказала Анна Матвеевна. – Третьего вот выписываюсь, домой поеду. Как ты живешь, рассказывай.

– Да какая там жизнь... Болею все. Ревматизм замучил, не работаю почти, а жить-то надо. Вот даже к тебе без гостинца пришла, ты уж не обижайся – купить не на что.

Говорила Катерина жалостливо, даже глаза мокрые стали, но Анна Матвеевна слушала ее холодно – давно уже знала она цену этим жалобам.

– Коли работать не можешь – пенсию должны дать.

– Да вот не дают.

– А что же... дружок твой? Аль не помогает?

– Да что ты, Анюта, бог с тобой, – обиделась Катерина, – никого у меня нет, я же все время одна была.

– Ну-ну, – только и сказала на это Анна Матвеевна.

Замолчали обе. Катерине явно хотелось что-то сказать, да, видно, не знала, как подступиться. Анна Матвеевна сама помогла ей:

– Если жалиться пришла – говори, послухаю, только уговор такой: об Егоре ни слова, если за этим пришла – нечего тебе тут делать.

– Я не об Егоре, – махнула рукой Катерина. – Бог ему судья, зачем я на него говорить буду, хватит и того, что я двадцать лет намучилась с ним. Я о другом...

– О чем же это?

– Что ты сыновей-то от меня отбиваешь?

– Я? – выдохнула Анна Матвеевна и от волнения зашарила руками по одеялу. Потом успокоилась немного, сказала: – Или ты совсем уж стыд и совесть потеряла, или еще дурнее стала, чем была. Кто тебе помог додуматься до этого?

– А чего тут додумываться? – уже со злостью заговорила Катерина. – К тебе они едут, а к родной матери и на минуту заглянуть не хотят. Было б далеко – ладно, а то ведь ходьбы от больницы пять минут. Кто ж, кроме тебя, их отговаривает? Ты ж все время горой за Егора стояла. И сейчас правду о нем слушать не хочешь.

– Ну, правда твоя давно мне известна, – холодно сказала Анна Матвеевна. – А насчет сыновей – так если хочешь знать, я сама их к тебе посылала, хоть и не стоишь ты этого.