– Не пойдет он никуда с вами! – очнулась, заголосила Марина. – Кеша! Кешенька! Родной! Как ты? Больно? Тебе больно, милый?

Марина вскочила, опрокинув стул, мелко семеня стройными ножками, подбежала к мужу, обняла его, принялась целовать его щеки, шею, волосы. По ее щеке с отметиной от пощечины текли крупные слезы, размазывая тушь на веках.

«Приблизительно так ты бы плакала и целовала мой пробитый шипом кастета висок, прижимаясь щекой к моей окровавленной голове, удайся кавказцу его атака... – думал Кеша, позволяя себя тискать и орошать слезами. – Но, если я не прав, если я наговариваю на тебя, если у меня, стараниями Чумакова, случился острый невроз с ярко выраженной манией преследования, то прости, любимая... На всякий случай извини...»

Кеша думал свои невеселые думы, а вокруг него столпилась пестрая ресторанная публика, любопытные посетители и озабоченные администраторы, мешая друг другу, выясняли, что, как и почему произошло, спорили, следует ли вызывать милицию и звонить в «Скорую», возмущались и хихикали, удивлялись и досадовали. Вышибалы в камуфляже, очухавшись, материли всех кавказцев подряд. Лица южных национальностей, кто расслышал матюки в свой адрес, бурно и страстно отмежевывались от дебошира. Армяне заверяли, что виновник беспорядков – грузин, грузины клялись, что мужчина в белом пиджаке – чеченец, гости из Грозного, поминая Аллаха, идентифицировали сбежавшего драчуна как ингуша. Ни одно из ресторанных нацменьшинств не пожелало признать в побитом и позорно бежавшем человеке соплеменника. А между тем музыканты лабали один за другим шлягеры семидесятых восьмидесятых, и основной массе собравшихся отдохнуть в ресторане людей самых разных национальностей мелкий инцидент за одним из столиков был безразличен. Подумаешь, драка, эка невидаль, потасовка в кабаке. Все живы, слава богу, перекреститься и забыть, и выпить еще рюмочку, и закусить водочку мамочку маринованными грибочками, и сплясать под «Арлекино», и заслать чирик гитаристу, чтоб сбацал Высоцкого. Короче говоря, весьма скоро ресторанная жизнь потекла своим чередом.

Толстый вспотевший администратор непонятно за что извинился перед Мариной и Кешей, щедро отказался от денег за съеденное да выпитое молодоженами, просил заходить еще, вежливо проводив пострадавшую на вверенной ему территории пару до дверей на улицу. Далее оставаться в «Шалмане» Марина категорически отказалась. Как только расплакалась, обняв Кешу, сразу же запричитала: «Домой, домой, домой пойдем, котик, милый мой, любимый...» Как смогли, сразу ушли – Марина зареванная, Кеша задумчивый.

На улице Марина вытерла слезы, прижалась к Кеше, уцепившись за его руку, склонив голову к его плечу. Кеша спрятал в карман разбитые очки. Иногда он любил пройтись по улице, видя вокруг смутные, расплывчатые силуэты. Словно не по Москве гуляешь, а плывешь сквозь непрозрачную толщу воды по столице затонувшей Атлантиды.

– Кешенька, зайчик, возьмем такси...

– Нет. Пройдемся пешком. Мне полезно свежим воздухом подышать после драки.

– Я боюсь! Вдруг он, этот страшный грузин, поджидает нас в темном переулке?

– Не бойся... Отпусти мою руку, пожалуйста. Я хромаю, в такт моим шагам тебе попадать трудно. Сама мучаешься и мне мешаешь. Иди рядом, отлепись от меня.

– Кешенька! Тебе неприятно? Я тебе неприятна, да?!

– Мне приятно, но неудобно... и, если ты права и хам грузин нас поджидает в темном переулке, тогда в обнимку с тобою мне будет крайне неудобно драться.

Кеша улыбнулся грустно, давая понять, что он шутит. Марина поняла, улыбнулась в ответ.

– Ты здорово дерешься, Кеша! Я от тебя этого никак не ожидала... – Марина закусила губу, сообразив, что, поделившись с мужем своим удивлением его бойцовскими качествами, вполне возможно, обидела любимого.