— Что вы?! — замахала она руками. — Никак невозможно отменить ваш доклад. Только его все и ждут. Нет-нет, мы даже перенесли его на сегодня. Собственно, с него и хотим начать дискуссию. Вы уж простите.

Это был удар ниже пояса. Наташа попыталась найти укромный уголок, чтобы набросать хотя бы тезисы. Ох и вгрызутся они в нее! Тут же собрались сплошные абстрактные гуманисты, живущие в тихих и законопослушных странах.

Они и представить себе не могут, скажем, банду Юма, которая убила нескольких человек, убила жестоко и бездушно. И даже без особой надобности, просто так — ради потехи. Это был первый Наташин процесс, когда она потребовала для людей смерти. Да, она мучилась тогда, просто терзалась, ходила к священникам. Но теперь она даже не сомневалась: этим выродкам не место среди людей. А потом были еще процессы, страшные, кровавые подробности, трупы, кровь, издевательства… Да, она требовала высшей меры. Да, она считает, что для России миг всеобщего прощения еще не настал.

В коридорах стало пусто. Конгресс торжественно открывался, а Наташа быстро писала в блокноте о том, что смертная казнь — последняя грань, которая может остановить убийц. Что это единственная возможность очистить страну от подонков, воплотить в жизнь евангельскую заповедь о том, что каждому воздастся.

— Госпожа Клюефф! — вылетел в коридор распорядитель. — Вы где? Вас ждут. Через пять минут ваш доклад.

— Перед смертью не надышишься, — обреченно сказала Наташа по-русски. Встала и вошла в переполненный зал.

Распорядитель проводил ее в первый ряд, помчался в президиум, что-то горячо зашептал Колтановакер.

— Господа, — встала профессор, — чтобы наш конгресс имел твердую и реальную почву, чтобы мы не копались в мелочах и судебных закорючках, я предлагаю сразу перейти к главной нашей теме — проблеме смертной казни. Я приглашаю сюда госпожу Клюеву из России. Она практикующий юрист — прокурор. Кроме того, имеет научное звание — кандидат. Честно говоря, не знаю, как его перевести. Что-то вроде — почти доктор, почти профессор. В России к научным званиям относятся очень бережно. Прошу вас, госпожа Клюева.

Наташа встала и вышла к трибуне. Зал впился в нее ожидающими взглядами. Нет, Наташа не робела… Куда тяжелее выступать в процессах, там взгляды посерьезнее.

— Стало хорошим тоном, — сказала она, — начинать доклады с доброй шутки или анекдота. Мол, все это слова, слова, слова. Жизнь, дескать, серьезнее наших докладов. Но я что-то не настроена шутить. Потому что серьезнее жизни — смерть. А именно о ней я и собираюсь говорить.

Наташа знала, что такое патетическое начало создаст напряжение в зале. Но именно этого и добивалась. Ей хотелось взорвать эту профессорскую сытость, это европейски-американское всезнайство. Ей хотелось, чтобы эти люди наконец поняли: Россия еще не прожила в демократии и пяти лет. У нее не было мучительного пути к человеческому достоинству, она пока что пытается элементарно нажраться колбасы, накупить шмоток, обставить свое убогое жилище, хоть как-то выучить детей. Россия вышла на большую дорогу. А на большой дороге — кто с молитвой, кто с делом, а кто и с кистенем. И законы на большой дороге суровые. Разве американцы не вешали по своим маленьким городкам в начале даже нашего века не убийц, нет, конокрадов, разве англичане не рубили головы, не говоря уж о французах.

Нет, они все забыли, эти абстрактные гуманисты.