В руке она сжимала свой маленький талисман, свидетель состоявшейся мести, — монетку достоинством один асе.

Прибрежные камни были холодны как лед.

Обессиленная, Лидия опустилась на огромный, поросший буро-зеленым мхом покатый валун, и глаза ее наполнились слезами.

Волны то и дело жадно обступали камень со всех сторон, а потом откатывались прочь, шурша галькой, и оставляли на пути отступления грязную пузырящуюся пену. Окрашенная лучами восходящего солнца, она казалась кроваво-красной.

Должно быть, хищные рыбы давно уже обглодали скелет сброшенного со скалы предателя, подумала Лидия.

Боги позволили ей совершить возмездие, но теперь жестоко наказывают за это.

Она утратила драгоценный браслет, подарок возлюбленного, и вместо него сжимает в ладони крохотный асс.

Символ любви она заменила на символ мести.

Ее муж, ничтожество из ничтожеств, предал ее. Ее дети перестали видеть в ней мать.

Она дорого расплачивается за свою несостоявшуюся любовь. Что ждет ее впереди?… Свобода или смерть? Или — и то и другое вместе.

СТУКАЧ

Хайнц Кунце добродушно улыбнулся, когда Чернов с лицом темнее тучи вошел в камеру.

Гулко захлопнулась тюремная дверь.

— Ну? — спросил немец, блеснув линзами очков. — Какие дела?

Вместо ответа Чернов оглянулся и прислушался. Шаги надзирателя удалялись.

— Все в порядке? — поинтересовался Кунце. — Что сказал следователь?

— А вот что, — рявкнул Чернов и, размахнувшись, тяжелым кулаком врезал немцу по челюсти. Тот от неожиданности не успел увернуться и, нелепо взмахнув руками, отлетел к противоположной стене.

— Хочешь знать, какие дела? — грозно произнес Чернов и, навалившись на щуплого сокамерника всей своей тяжестью, стал наносить ему мощные удары.

Немец болтал головой, будто тряпичная кукла, и жалобно всхрюкивал при каждой новой затрещине.

— Немчура поганая, — приговаривал Чернов, — доносчик, стукач, фашист хренов!..

Кунце понадобилось несколько мгновений, прежде чем он пришел в себя от внезапного нападения и, мелко засучив ногами, заверещал во всю глотку.

— Убью гада! — пообещал Чернов, подняв Хайнца за грудки и метнув его в дверь камеры.

Плашмя ударившись о металл, немец сполз на пол. Изо рта у него хлынула ярко-красная жижа.

В следующее мгновение дверь отворилась, и двое дюжих контролеров ввалились в полутемное помещение, сразу заняв собой едва ли не все пространство камеры. Один из них подхватил немца в полуобморочном состоянии, а второй навалился на Чернова и принялся мутузить его резиновой палкой.

— Найн! — закричал Кунце, отплевываясь. — Не трогайте его! Это ошибка! Он не виноват! Я сам ударился!..

— Чего? — не поверил охранник.

— Все о'кей, — закивал Хайнц. — Я ударился. Это бывает. Он хотел мне помочь. Все о'кей.

— Смотри мне, — грозно пророкотал контролер, но Чернова все-таки отпустил.

— А что будет на ужин? — резво поинтересовался Кунце, незаметно отирая с подбородка кровь рукавом. — Опять каша?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — буркнул контролер, второй сплюнул, и оба они удалились, захлопнув дверь.

Тяжело дыша, Чернов уставился на сокамерника.

Тот приложил палец к губам, прислушиваясь, пока шаги удалялись по коридору.

— Гад, — проговорил Чернов, — какой же ты гад все-таки. Я же тебе как человеку… по дружбе…

— Что случилось, Гриша?

— Настучал на меня, да?

— О чем ты говоришь? — удивился немец, протирая уцелевшие в схватке очки замшей.