Карга усмехнулась.

– Разве вам не сказали четвертую часть гейса, милорд?

Тревельян покачал головой.

– Не вам выбирать, любить или нет. Четвертая часть гейса гласит, что вы должны заслужить ее любовь. Ну, а любите вы ее или нет, это горе касается лишь вас одного.

Стиснув руку Тревельяна, она повела его за занавеску.

Посреди лужицы воска потрескивала длинная одинокая свеча, в своем бдении неспособная прогнать тьму из спальни. В одном углу валялась груда гнилых лохмотьев, пахло ночным горшком, а на сплетенной из веревок кровати в углу лежала женщина.

– Вот моя дочь, лорд Тревельян. Возьмите свечу и судите сами, хороша ли она.

По какой-то непонятной причине Ниалл боялся сделать даже шаг вперед. Позади, за спиной мерцал очаг. Старики отодвинули занавеску, чтобы лицезреть священную встречу. Он молча разглядывал спящую женщину, чувствуя неловкость.

Неодобрение исказило черты Тревельяна.

Зачем тревожить сон молодой женщины; не стоит и глядеть на нее во сне, даже будь она обычной проституткой из Белфаста. Не стоит – во всяком случае в Лире. Лучше отказаться, но тогда он лишь продлит общую истерию. Оставит старуху в надежде на его брак с ее дочерью.

Он шагнул к девушке. Она спала, не прикрывшись одеялом, и простая цвета овсянки ночная рубаха обрисовывала ее тело. Полная грудь, округлые бедра… Темнота не могла скрыть женственной привлекательности.

Ниалл поднес свечу к лицу лежащей. Кровь оставила его собственные черты.

– Разве она не прекрасна, лорд Тревельян, – хрипло вздохнула старуха за его спиной.

– Да, – шепнул Ниалл, воистину растроганный этой красотой.

Белое лицо обрамляли черные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Тонкий нос, полные зовущие губы, даже сейчас требовавшие поцелуя…

Перекрестившись, Тревельян заглянул в пустые синие очи. Истинная красавица. Вне сомнения, было время, когда юная женщина эта смеялась, и ноги ее мяли сладкий клевер Лира. Однажды Ниаллу даже приснилась похожая женщина. Она пришла к нему из тумана в своей эфирной красе, недосягаемой и незабвенной. Тем не менее во сне он протянул руку, чтобы ощутить теплую плоть, но она ускользнула от него и скрылась в густой пелене, и Ниалла одолел гнев, – ведь рука, которую он отчаянно искал, оставалась за пределами его досягаемости. Он даже и представить не мог, что когда-нибудь ощутит ее в своей ладони… только для того, чтобы почувствовать, как она холодна.

Юная женщина скончалась два дня назад.

Он прикоснулся к холодной щеке, провел пальцем по коже, гладкой как шелк и безжизненной, словно мрамор. Невидящий, неморгающий взгляд рвал его сердце, и Ниалл проклял смерть, столь рано сразившую такую красу. Ее можно было счесть совершенством: волосы цвета воронова крыла, молочно-белая кожа. Невозможно было поверить, что женщина эта ушла, что глаза ее никогда не зажгутся, теплом приковывая мужчину к своей цыганской душе.

Ниалл готов был уже забыть про этот дурацкий гейс, и все же, глядя на это безжизненное тело на жалкой плетеной кровати, он ощутил нежеланную, иррациональную горечь. При всей абсурдности и глупости этого чувства он ощущал странное сожаление, словно вдруг обнаружил, что судьба надула его. Теперь он мог спокойно жить – до конца дней своих – невзирая на придуманные чары и суеверия безмозглых стариков, однако сомневаться не приходилось: память об этой красавице будет преследовать его долгое время.

Не имея сил отвернуться, он еще раз поглядел на покойную. Воображение овладело Ниаллом, и холодок пробежал по его спине. Бриллиана казалась ему живой, он буквально видел ее глаза, полные внутреннего огня, видел, как бежит за ней между стоячих камней, видел, как ловит в свои объятия и целует посреди мерцающего озерца синего льна.