На боках гор уже обозначилась граница между ночью и днем; подножия подернулись синеватыми сумерками, а вершины все еще были ярко позолочены солнцем, и там наверху розовые, серые, черные скалы, вкрапленные в сочную зелень, сияли, будто драгоценные камни. Дневная жара сменилась резкой прохладой, и Шишкин пожалел, что не надел пиджак. Миновав голубые вагончики, где жили монтажники, он свернул влево, обогнул штабеля бревен в три обхвата, бетонных труб и вышел к небольшому кирпичному зданьицу, отведенному под лабораторию. Занес было руку, чтобы постучать в окно, но створки неожиданно распахнулись и он увидел смеющуюся Галину.

— Ты за мной? — спросила она, будто специально стояла у окна, дожидаясь его.

— Сегодня привезли кинокартину. Может, сходим посмотрим? Я и билеты взял…

— Конечно, пойдем! Хоть какое-то развлечение. Я сейчас, вот только уберу со стола, — сказала Галина и исчезла.

Послышался шелест бумаги, звон стеклянной посуды.

— Я пока зайду за Караджаном, — сказал Шишкин, но как бы случайно брошенная женой фраза заставила его остановиться.

— У твоего друга опять неприятности? — спросила Галина, гремя склянками, которыми был заставлен ее стол.

— Да что ты, откуда взяла? — забеспокоился Шишкин, приглядываясь к расположенной неподалеку дощатой времянке, которую занимал Мингбаев.

Галина приблизилась к окну и кивнула на вершину Конгир-Бука, похожую на холку лежащего вола:

— Твой Чаткальский тигр опять подался в горы…

Шишкин поднес к бровям ладонь, вгляделся и на освещенном склоне увидел медленно двигающегося человека. Он забирал то вправо, то немного левее, карабкался все выше и выше, будто спешил уйти от настигающих его сумерек.

— Это Караджан?

— А кто же еще…

Оба они знали, что Караджан любил взбираться на эту гору и подолгу просиживать на ее вершине, предаваясь раздумьям. Чаще он так поступал, если им овладевала какая-нибудь тревога, от которой ни деться некуда, ни спастись. Как-то полушутя-полусерьезно он посоветовал им: «Если в вашем сердце совьет гнездо печаль и рассудок ваш лишится покоя, взберитесь на вершину Конгир-Бука, посидите молча, оглядитесь вокруг, вздохните поглубже, вдыхая воздух, льющийся с вершин, и вы почувствуете, как эта гора вас одарит силой, и поймете, что все ваши тревоги — пшик, мелочь в сравнении с вселенной…»

— Галь, — несмело произнес Шишкин. — Боюсь, тебе придется одной пойти в кино… Я взберусь на Конгир-Бука, побуду с Караджаном. Может, у него и впрямь что-то случилось…

…Караджан сидел на выпуклом камне, еще хранящем дневное тепло. Солнце, похожее на разрезанный пополам и слегка приплюснутый арбуз, медленно опускалось за горы, заливая их розовым соком. А внизу, в долине, уже сгустился вечер, и над поселком строителей кое-где засияли лампочки. Горы, постепенно погружаясь в синеву, у основания словно таяли и, казалось, парили в воздухе. Через минуту-другую они и вовсе исчезнут, провалившись в темь, слившись с веснушчатым небом.

Другой бы забеспокоился, что спуск с Конгир-Бука будет в темноте нелегким, но Караджан оставался спокойным. Он знал каждый камешек, каждый кустик на этом склоне. Он и протоптал здесь еле приметную тропинку.

В вышине, распластав широкие крылья, парит орел, выписывая круги. Что, беспокойный, ищет там, вместо того чтобы лететь к гнезду? Может, и его сердце обволокла печаль, и он ищет исцеления в опьянении высотой?

Последние лучи солнца упали на отдаленную зубчатую гору, похожую на перевернутую пилу.