Она садится за руль и едет к болотам, но в темноте все выглядит иначе, и Люси боится, что не узнает дороги, пока не замечает поворот. Люси паркуется на обочине, возле лавровых деревьев, и на одежде остается их легкий запах, когда она пешком направляется к дому. В темноте она смотрит под ноги, повторяя, что ему скажет. Она скажет «прошу вас», и «спасибо», и «если бы у вас был сын, вы бы понимали». Но просить о милосердии труднее, чем быть милосердным, и Люси останавливается в нерешительности почти у порога. Она не замечает, что перед ней на дорожке сидит жаба. Оступившись, она поднимает пыль, и за оградой раздается лай. Низкий, жуткий утробный лай, как будто собака ранена.

Неужели в дом Джулиана Кэша наведались воры? Он не снял джинсы и потому только сует ноги в башмаки и выходит. Хватает непрошеного гостя за ворот, за мягкий отложной воротничок женской блузки. Потом в темноте, возле крыльца, видит, что это Люси, что выглядит она потрясающе, о такой женщине можно только мечтать. Джулиан успокаивает Лоретту, командует ей сесть. Белые ночные мотыльки устремляются к открытой двери, крыльцо сбоку прогнившее. Джулиан как завороженный смотрит на Люси, не в силах отвести глаз от ее беспокойных рук, она беспрестанно сжимает и разжимает ладони, продолжая говорить, словно пытается объясниться на языке жестов. Черное небо над ее головой вспыхивает всякой ночной живностью — это летают наперегонки комары, ночные жуки и бабочки.

— Я хочу заключить с вами сделку, — говорит Люси.

Джулиан знаком зовет ее в дом. Может, он ее не расслышал, может, поэтому и пригласил, может, поэтому она идет за ним следом. Лоретта подходит к своему месту около двери. Домик маленький, в нем одна комната, где есть диван и разобранная постель, а на полу плетеный ковер, пыльный, хотя его наверняка не раз выколачивали на заборе. В кухне видны все штрихи ежедневной жизни: тостер, пластиковая сушилка для посуды, синий старый чайник на плите. На потолке в центре кухни висит круглая флуоресцентная люстра, но когда Люси тянет руку к шнурку, Джулиан ее останавливает. Он не хочет, чтобы было видно. Не хочет, чтобы она знала, как ему жарко в этой крохотной кухоньке, где можно открыть окно, только если поддеть раму консервным ножом. Белые мотыльки бьются в оконное стекло, Джулиан усаживается на деревянный стул. Он вытряхивает из пачки сигарету, зажигает спичку, и желтый язычок пламени вспыхивает вдруг неожиданно ярко. Джулиан трясет спичкой, погасив огонь, так и не прикурив.

— Могу сделать кофе, — предлагает он.

В этой кухне, выпив чашку горячего кофе, можно от жара потерять сознание. И самоконтроль.

— Нет, — говорит Люси. — Спасибо.

— Вот и хорошо, кофе у меня мерзкий. Зато есть сухие сливки, — говорит Джулиан.

Он знает, что похож на последнего идиота.

— Я хочу, чтобы вы никому не говорили, где дети, — просит Люси. — Всего несколько дней, — добавляет она, когда он переводит на нее глаза. — Пока я не выясню, кто такая была Карен Райт и почему ее убили.

Он не протестует, хотя она думала, что будет; не спрашивает, с какой стати она решила, будто у нее для этого больше возможностей, чем у полиции Верити или у Пола Сэлли. Он продолжает смотреть на нее, не отрывая глаз.

— Я не хочу, чтобы Кейт выглядел виноватым, — сознается Люси.