Внезапно меня поразила одна мысль: все это вполне могло быть обычной шуткой. Вероятно, Вернер решил меня разыграть. Это было вполне в его стиле. Однако с какой целью? Чего он добивался? Я снова посмотрел на фото. Во взгляде Вернера сквозил неподдельный ужас, изобразить который ему было просто не под силу, — бедняга не обладал выдающимися актерскими данными.

Существовал только один способ все проверить.

Чтобы окончательно собраться с силами и покинуть апартаменты, мне потребовалась еще парочка порций виски. Поддавшись внезапному порыву, я решил воспользоваться лестницей. С одной стороны, мне не хотелось с кем-либо встречаться, в особенности с Фердинаном, с другой — меня начало подташнивать и при одной только мысли о замкнутом пространстве тесной кабины лифта мне становилось нехорошо.

Остановившись у сто второго номера, я огляделся, желая удостовериться, что меня никто не видит. Коридор был пуст. На дверной ручке комнаты висела табличка «Не беспокоить». Повернув ключ в замочной скважине, я открыл дверь и замер.

Вонь была ошеломляющей — смесь запахов дерьма, мочи и еще кое-чего, о чем мне даже думать не хотелось. Меня едва не стошнило прямо на пороге.

В номере царил мрак. Жалюзи на окнах были опущены, шторы закрыты. Нащупав на стене выключатель, я зажег свет. Сразу за дверью находился небольшой коридор с входом в санузел, а за ним — шестнадцатиметровая комната, большую часть которой занимала двуспальная кровать.

Я уже в точности знал, какое зрелище меня ожидает, и все же, войдя внутрь, не смог сдержать восклицания, больше похожего на стон.

Вернер полусидел в изголовье постели, совершенно голый, с широко раскинутыми и примотанными скотчем к латунной спинке кровати руками. Над его головой на стене красовалась сделанная, по всей видимости, кровью надпись: «СВИНЬЯ». Подбородок бедняги упирался в грудь, как будто он пытался разглядеть что-то внизу. Массивное тело было вымазано кровью и блевотиной, ноги раскинуты в стороны и привязаны к кровати нейлоновым шнуром. Вокруг него, на просевшем под солидным весом матрасе, от крови, смешанной с прочими естественными выделениями тела, образовалось отвратительного вида огромное пятно.

Я опрометью кинулся в туалет, и едва успел добраться до унитаза, как меня стошнило, затем еще раз и еще. Когда же наконец желудок опустел, я рухнул прямо на пол и заплакал. Хоть никто и не заслуживал того, что сотворили с Вернером, мне в первую очередь было жалко не его, а себя. Я плакал, ощущая собственное бессилие. Именно я являлся истинной жертвой в этой ситуации, причем наказание это, на мой взгляд, было совершенно незаслуженным, и причины его были мне абсолютно неизвестны.

Не знаю, сколько времени я просидел так, прежде чем наконец поднялся. Я тщательно высморкался, вымыл лицо и руки и тщательно прополоскал рот.

Затем, взяв полотенце, стер все свои отпечатки пальцев с водопроводных кранов, сиденья унитаза и дверной ручки.

Вернувшись к кровати, я снова на некоторое время задержал взгляд на Вернере. Все было так же, как в моей книге. То, как он был привязан, как были изуродованы его половые органы, глубокие разрезы на животе… Правда, в романе я писал, что туго перетянутые шнуром кисти рук жертвы стали иссиня-черными, как перчатки, в действительности же они оставались такими же бледными, как и все остальное тело.

Все указывало на то, что Вернер мертв, причем уже давно, однако я все же счел необходимым это проверить. Наклонившись, я приложил два пальца к его шее. Он был ледяным и успел окоченеть. Отдернув руку, я вытер ее полотенцем, как будто прикоснулся к какой-то заразе.

Осматривать труп более тщательно не имело никакого смысла. Если бы мне хотелось узнать, что именно с ним сделали, достаточно было просто открыть собственную книгу. Там бы я прочел про отрезанные и засунутые ему в рот яйца, а также про оставшиеся на голове следы ударов рукояткой пистолета.