|
Я стал рыскать по букинистическим магазинам, пытаясь найти старые журналы и старые номера воскресных газетных приложений. В одном из таких магазинов я обнаружил журнал «Коллиерс» с моими пожелтевшими фотографиями; в «Бостон Глоуб» несколько фото из семейного альбома. Я хранил их подальше от ее глаз, в гараже, и после каждого такого похода в магазины стопка этих журналов становилась все толще и толще, но в один прекрасный день все они исчезли. Вечером того дня я слышал рыдания Кэй, но когда попытался с ней поговорить, дверь в ее спальню была закрыта.
Глава 26
Зазвонил телефон. Я потянулся к тумбочке, но вспомнил, что уже целый месяц сплю на тахте, и пошел к журнальному столику. – Да? – Все еще спишь? Это был Рэй Пинкер, мой новый супервайзер. – Спал. – Вот именно, спал. Ты слушаешь? – Продолжай. – Тут у нас вчера один застрелился. Саут Джун‑стрит, 514, Хэнкок‑парк. Тело уже убрали, кажется, действительно самоубийство. Осмотри место и занеси отчет лейтенанту Реддину на участок в Вилшир. Понятно? Я зевнул. – Да. Место опечатано? – Жена покойника тебе там все покажет. Будь с ней повежливей. Семейка очень даже небедная. Я повесил трубку и простонал. Затем до меня дошло, что особняк Спрейгов находился всего в одном квартале от Джун‑стрит. Задание неожиданно стало интересным. Час спустя я нажимал кнопку звонка большого особняка с колоннами. Дверь открыла симпатичная седоволосая женщина лет пятидесяти, одетая в пыльную рабочую одежду. Я представился: – Полицейский Блайкерт, полиция Лос‑Анджелеса. Примите мои соболезнования, миссис... Рэй Пинкер не сказал мне, как ее зовут. Женщина ответила: – Соболезнования приняты. Я – Джейн Чемберс. Вы лабораторный техник? Несмотря на резкость, с которой она произносила слова, голос ее все‑таки дрожал; мне она сразу понравилась. – Да. Если вы покажете мне место, я им займусь и оставлю вас в покое. Джейн Чемберс провела меня в фойе, отделанное деревом спокойных тонов. – Кабинет находится позади столовой. Вы увидите огороженное место. А теперь, если вы позволите, я пойду поработаю в саду. Она незаметно смахнула слезинки с глаз. Я нашел комнату и перелез через натянутые ленты ограждения. Меня удивило, почему этот ублюдок грохнул себя именно так, чтобы домочадцам пришлось наблюдать все это месиво. Внешне похоже на классическое самоубийство: перевернутое кожаное кресло, очерченное мелом место падения трупа. Оружие – двустволка двенадцатого калибра – находилось там, где и должно было быть, – в полутора ярдах от тела, дуло запачкано кровью и остатками тканей. Картину дополняли забрызганные кровью и мозгами потолок и стены, а также разлетевшаяся во все стороны картечь и фрагменты зубов – явный признак того, что жертва выстрелила себе в рот сразу из двух стволов. Я потратил целый час, измеряя траектории полета картечи, отмечая расположение пятен крови, складывая в пробирки кусочки материи и снимая с оружия отпечатки пальцев. Закончив, я завернул ружье и положил его в сумку, которая была частью моего снаряжения. Я прекрасно понимал, что это ружье в конце концов окажется в коллекции какого‑нибудь спортсмена‑любителя из числа сотрудников полицейского управления. Завершив свои дела, я вышел в коридор, и тут мое внимание привлекла висевшая на стене, прямо на уровне глаз, картина в рамке. Это был портрет клоуна – маленького мальчика в костюме придворного шута, нарисованный много‑много лет назад. Он был изображен сгорбленным и согнувшимся; на его лице застыла улыбка, которая больше походила на сплошной рубец, протянувшийся от уха до уха. Я уставился на него в немом оцепенении, сразу же вспомнив об Элизабет Шорт, найденной на 39‑й и Нортон. |
