На остатках подаренного бурбоном спокойствия я выждал пять секунд, а затем ринулся за ними. Когда я сел за руль, «паккард» уже сворачивал направо на углу улицы; прибавив газу, я все‑таки настиг их. Едва не упираясь в бампер «паккарда», я двигался следом. Высунув руку из окна, Мадлен просигнализировала поворот, а затем круто свернула на стоянку перед ярко освещенным мотелем.

Я ударил по тормозам, затем сдал назад и выключил фары. С улицы мне было видно, что морячок стоит возле «паккарда», а Мадлен входит в мотель, чтобы взять ключи от номера. Через несколько минут она возвращается, все происходит точно так же, как и у нас с ней; она пропускает морячка вперед, так же как пропускала меня. В комнате зажигается и гаснет свет и когда я начинаю прислушиваться, то слышу, что за плотными шторами играет наша с ней радиостанция.

* * *

Периодическая слежка.

Проводимые на месте допросы.

Теперь у детектива появилось свое дело.

Я следил, как Мадлен изображала Орхидею, еще в течение четырех ночей; и каждую ночь она проделывала одно и то же: кабак на 8‑й стрит, крепкий паренек с побрякушками на груди, сексодром на 9‑й и Айроло. Когда эта парочка уединялась в мотеле, я возвращался в бар и допрашивал барменов и вояк, которым она отказала.

– Как эта женщина в черном называла себя?

– Никак.

– О чем она говорила?

– О войне и съемках в кино.

– Вы случайно не заметили ее сходство с Черной Орхидеей, той девушкой, которую убили два года назад, и если заметили, то что, по‑вашему, она хотела таким образом доказать?

Отрицательные ответы и различные версии: она – сумасшедшая, которая считает себя Черной Орхидеей; проститутка, зарабатывающая на своем сходстве с Орхидеей; женщина‑полицейский, завлекающий убийцу; свихнувшаяся от горя, больная раком, пытающаяся привлечь к себе убийцу и таким образом ускорить свою смерть.

Я знал, что следующим шагом должен был стать допрос любовников Мадлен, но в этом деле я не мог гарантировать бесстрастный подход. Если бы они сказали мне что‑то не то или даже то или направили бы меня по любому следу, я понимал, что все равно могу что‑нибудь с ними учудить.

Четыре ночи в баре, сон урывками в машине и ночевки дома на тахте без Кэй, уединившейся у себя в спальне, все‑таки возымели свой эффект. На работе я ронял предметные стекла и путал образцы крови, писал отчеты об уликах совсем корявым почерком и дважды заснул над микроскопом, просыпаясь от того, что увидел во сне Мадлен в черном. Понимая, что пятая ночь без сна меня доконает и все же не желая ее пропускать, я украл несколько таблеток амфетамина, которые принесли для анализа из Отдела по борьбе с наркотиками. Они избавили меня от усталости и ввели в состояние острого недовольства собой – а также дали ту силу, которая помогла мне забыть о Мадлен / Орхидее и снова начать мыслить как настоящий полицейский.

Тад Грин простил меня, когда я пришел к нему с повинной: я работал в департаменте уже семь лет, моя ссора с Фогелями была два года назад и почти забылась, мне не нравилось работать в лаборатории, и я хотел возвратиться в патрульно‑постовую службу – желательно в ночную смену. Я готовился к экзамену на сержанта, Отдел криминалистики был для меня хорошей подготовительной площадкой для достижения моей главной цели – следственного отдела. Я затянул долгую песню про свою неудавшуюся женитьбу, про то, что работа в ночную смену позволит мне не видеться со своей женой, но, вспомнив про женщину в черном, увидел себя со стороны и понял, что похож на жалкого попрошайку. Наконец Главный Детектив своим долгим и испытующим взглядом заставил меня замолчать. Мне стало казаться, что он заметил, что я под кайфом.