На Южной площади начинался митинг. Уже собрались люди, уже, неведомо по чьему приказу, воздвигли высокий помост из дерева, установили трибуну, даже успели обтянуть её жёлтым и красным. Ждали Кранова. Выкрикивая лозунги, в толпе шныряли люди Приходько. Обстановка обострялась буквально на глазах, и кто-то уже призывал идти громить Управу.

Появился Кранов. Маленький, шустрый, с возбуждённо блестевшими глазами наркомана. Орлом взлетел на трибуну, взмахнул рукой… толпа послушно стихла.

– Друзья! – выкрикнул с пафосом, – Сегодня великий день! День народной борьбы за свободу!

Повышая голос всё больше и больше, Кранов принялся обличать «кареданское властелинство», не очень-то и проявлявшееся на самом-то деле…

– Кто виновен, в том, что у вас нет работы? – яростно бросал он в толпу.

– Кареда! – скандировали тут и там стоявший «борцы».

– Кто виноват, что нет хлеба?

– Кареда!

– Что мы бедны?

– Кареда!

– Нищи!

– Кареда!

– Долой кареданское рабство!

– Долой! Долой! Доловй!

– Смерть кареданскому выкормышу!

– Смерть!

– Но, он же ещё ребёнок, – неосторожно высказался кто-то в толпе, Крановцы быстро скрутили бедолагу. А не высовывайся! Не мели, что попало, ага.

– Это ребёнок душит нашу свободу своими грязными лапами! – громко выкрикнул Кранов и снова призвал к смерти.

Толпа неистовствовала, шумела, угрожающе колыхалась, словно гигансткий забродивший кисель. Казалось, эта огромная чёрная масса вот-вот сметет всё вокруг своей исполинской неуправляемой силой.

Неуправляемой? Это именно что казалось. Люди Опанаса Приходько прекрасно знали своё дело. Подстрекаемая ими толпа была уже готова на штурм здания Горосдкой Управы.

Энгельберт Кранов торжествовал. Сегодня была его ночь! Пусть на кубороговские деньги… пусть… Победим, а потом посмотрим, что делать с Кубороговым… и со всеми… Пусть только выпустит джинна… пусть…

Длинным красным языком Кранов облизывал тонкие губы. Безбровое лицо его, мелкое, с чуть скошенными глазами, казалось воплощением хитрости и коварства. В глазах пылал кровавый огонь Ада. Стоявшие рядом с трибуной люди – вожаки отрядов подмастерий – с опаской косились на своего предводителя. Он увидел их взгляды и улыбнулся. Слез с трибуны, подошёл, сказал что-то смешное… Можно и пошутить, чего там, они пока нужны, эти ремесленники, эти матросы и прочая шваль, расчищающая, сама того не желая, дорогу к власти ему, Энгельберту Кранову… Энгельберту Первому… Энгельберту Великому… Да-да, имнено так – Великому! А почему бы и нет? Чем он хуже императоров древности?

Почувствовав, как спадает накал толпы, Кранов вновь взбежал на трибуну. Простёр вперёд руку, ожидаясь, пока толпа стихнет покорно, повинуясь его власти…

– Я хотел снова напомнить вам о свободе… – начал он и сделал паузу, ожидая ответной реакции… Реакция последовала. Но не совсем такая, какую ожидал Кранов.

Я принёс вам свободу, господа!

Маленькая фигурка в смешном френче и слишком широких галифе. Этот проклятый мальчишка. Кадет! «Кареданский выкормыш»! Улыбаясь, он шёл к трибуне и толпа – уже почти-крановская толпа – послушно расступалась, затихнув. Многие показывали пальцами на идущего мальчишку.