Сова, когда убивала сама, делала это очень быстро. Сова никогда не задумывалась над этим, она просто делала это, и все. Он мог бы пожелать, чтобы Сова стала свободной, но этого сделать он не мог: Сова была привязана к нему, так же, как он был привязан Драге. Он мог сбежать на час или около того в белое безмолвие, позвать Сову и на время забыть обо всем…

«Нет никакого смысла в побеге», — слышал он стоявший в его ушах ее голос. «Ты можешь попробовать, чтобы убедиться».

«Нет ничего хорошего и в желаниях», — говорила она. «Ты можешь испробовать и это».

И однажды ночью, стоя около горящей печки, эта женщина сказала ему: «Может быть, ты хочешь, чтобы я позвала Сову сюда?» «Нет», — сказал он, и поскольку сейчас на его месте был Петр, то, взглянув на ее светлые волосы, он подумал, что Черневог ошибался: это была Ивешка, а не Драга. Или он вообще не понимает, что происходит.

Но все вдруг стало расплываться перед его глазами, и он, почувствовав панику, подумал: «Нет, это не Ивешка, это не она», — прежде чем женщина повернула голову и взглянула ему в глаза.

Он хотел вырваться из этого сна. Он хотел бежать от него, потому что он знал, куда все это ведет. Он слышал, как Сова билась крыльями в окна, и чувствовал, как в такой же панике билось его сердце…

«Это не Ивешка», — продолжал он уверять самого себя. У той, что была перед ним в этом кошмарном сне, не было никакого сходства, кроме, может быть, волос или формы лица. И он сам не знал, как мог так ошибиться, даже глядя на нее со спины. На подбородке у нее была глубокая ямочка, и глаза были тоже явно не ивешкины: это были ледяные глаза, излучавшие зимний холод.

Она подошла ближе и тронула его за подбородок: она была намного выше, чем он. Она целовала его в губы, пока Сова колотилась в окно, и его сердце так же билось в страхе. Сейчас он уже не понимал, какое решение было самым правильным, так же, как не знал и того, где мог спрятаться, если бы вдруг убежал. Она дважды поцеловала его, прежде чем сказала, что всегда знала обо всех его секретах и никогда не имела другой цели, кроме той, что отводила для него.

Он не хотел идти в ту комнату вместе с ней… И тогда Черневог вернул его в солнечный день и в лес, питая отвращение к этой части собственных воспоминаний. Черневог не хотел чувствовать себя вновь слугой, и он не собирался хоть когда-нибудь вновь оказаться в этой роли…

На этот раз он шел по тропинке к домику перевозчика, миновал знакомые Петру ворота, прошел по знакомому деревянному настилу, поднялся на крыльцо и со страхом постучал в дверь, стараясь следить за собственными мыслями, иначе Ууламетс мог моментально узнать, зачем он пришел сюда, и убить его.

Но дверь ему открыла девочка, у которой были светлые косы, и волосы, так похожие на волосы Драги, что у него неожиданно от страха подскочило сердце. Но это могла быть всего-навсего лишь дочь Драги, девочка не старше тринадцати лет.

Он снял шапку. Он знал, кем она была, и очень смутно представлял себе, что имеет дело с кем-то очень опасным для себя. Он сказал молодым, почти детским голосом:

— Я Кави Черневог. Я пришел повидать учителя Ууламетса. Дома ли он?

Ивешка впустила его в дом.

«Нет!» — подумал Петр, в отчаянии стараясь не видеть этого. А Черневог очень тихо сказал из-за его плеча: «Она очень способная, когда использует свой здравый ум, но разве ее можно в чем-нибудь убедить? Уговори ее присоединиться к нам, и тогда ничто и никогда больше не будет угрожать нам».