Господи, ведь старик ненавидел Черневога. И более того, он ненавидел и Петра, с которым постоянно враждовал.

Холод пронзил его словно зимняя метель, а память словно разлетелась на отдельные части, которые закружились перед ним как мозаика, вызывая то воспоминания о доме, то о молниях, то он вдруг видел перед собой водяного, то кучу грязных костей и лужу, покрытую сорной травой, сквозь которую проступала лишь тьма, бесконечно глубокая тьма, где лишь безумными голосами звучало эхо. Он почувствовал, как его колени стукнулись о палубу, а стены кладовки ускользают из-под его рук. Он ощущал себя на лодке, плавающей то взад то вперед поперек реки, а вокруг было множество странствующих людей, среди которых он норовил затеряться и сбежать от того, что преследовало его на реке…

Было слишком много обрывочных воспоминаний, которые теснили друг друга, пронзительно взывая к его вниманию. Но он хотел лишь найти себя, только себя, и поэтому сел, подобрав под себя ноги и зажав руками уши, ухватился за то, что все еще было Сашей Мисаровым, едва-едва осознающим, откуда и куда он попал, а самое главное, почему.

Через некоторое время, когда напряжение обрушившегося на него потока раздробленных воспоминаний спало, он подумал, что… Черневог был прав, когда говорил, что сделка должна заключаться лишь с тем, кто владеет настоящей силой, имея в виду себя.

Но он хотел выйти из этого состояния. Он хотел, чтобы призрак, посетивший его, разложил все куски его воспоминаний в нужном порядке, так, как он запомнил их: дом Маленки, Драга, дом у реки…

Но завывающий вихрь, круживший возле него, мгновенно нарушал этот порядок, с яростью разбрасывая все кусочки в разные стороны, вызывая у него лишь новые приступы страха… И он закричал, прямо в этот нестихавший ветер:

— Учитель Ууламетс, у меня и на самом деле нет выхода: вы не хотите помочь мне, и черт возьми, что же я должен делать?

Он почувствовал, как если бы вдруг Ууламетс схватил его и сильно ударил в лицо, а затем повторял и повторял свои удары. Саша почувствовал холод и подступавшую с каждым ударом слабость.

Это было воровство: Саша знал, что делал Ууламетс. Он делал тот же самый грабеж, которым Саша занимался в лесу, вытягивая силы у деревьев, тот же, которым занималась русалка, вытягивая жизнь из своих жертв. Он пожелал, чтобы это прекратилось, но почувствовал лишь, как холод проникает все глубже и глубже, пока его челюсти не сомкнулись, зубы начали стучать, а пламя светильника отбрасывало на палубу дико мечущиеся под завывавшим ветром тени.

— Нет, — бормотал он, — учитель Ууламетс, остановите… остановите это!

Раскрытая книга упала ему на колени, ее страницы переворачивались под порывами ветра.

Он хотел, чтобы Саша взглянул на них. Саша едва удерживал ее в ослабевших руках, изо всех сил прижимая к коленям и судорожно наклоняя к свету. Ветер перевернул очередную страницу, и трепещущее пламя рассыпало вокруг легкие быстрые тени.

И тогда Саша прочитал: «Я не вполне уверена, что приняла нужное решение, но вокруг постоянно что-то происходит ужасное. Мне все время снится вода. Я все время вижу воду и чувствую, что меня кто-то зовет. Кто-то хочет меня. По крайней мере, сейчас я спокойна за Петра, который пока находится в безопасности. Но время, когда беда коснется его, так близко, что для меня остается единственный выход: я должна пойти и остановить это сама…"

Холод становился невыносимым. Страницы книги выскальзывали из его рук, а тем временем ветер потихоньку замирал. Он уже едва удерживал книгу замерзающими пальцами, и первое слово, на котором в этот момент остановились его глаза было:

«Драга».

24

Волк, должно быть, был изможден до крайности и еле передвигал ногами, проделав такой путь с двумя седоками на спине через это проклятое болото.