— Если ты сможешь, Змей, то используй его, а если нет…

— Оставь его у себя, если ты воздержишься от того, чтобы воспользоваться им против меня. Договорились?

— Я хочу отыскать его. Мне не понравилось то, что я там увидел. — Он взялся за поводья и оглядел на Черневога, пытаясь не задумываться над тем, что происходило с Ивешкой… И…

А есть ли у нее хоть какая-то надежда, или лишь была, и достаточно ли он любил ее, пока на это было время? Он думал и о том, что он сделал или не сделал, чтобы они все попали в такую ситуацию.

Это были не те секреты, в которые он мог позволить себе посвящать Черневога. Он не решился бы обсуждать их даже с Сашей. И теперь у него не было никакой уверенности, что посетившие его сомнения в таких сокровенных делах, исходят из его собственного сердца, а не вызваны усилиями Черневога.

Оказывается, она ждала ребенка?

Все, что он мог испытывать при этой мысли, был страх.

— Ты прав, — сказал Черневог. — Ты абсолютно прав. Я не мог даже предположить, как это могло случиться, но теперь я понял… Ты полностью уверен, что это не сашин ребенок?

Теперь темная пустота целиком обволокла его сердце. Он и на самом деле полагал, что это возможно, он на самом деле допускал это, и в один из мрачных моментов своей жизни со страхом понял, что не был бы ни удивлен, ни расстроен этим обстоятельством, а скорее просто затаил бы обиду. Он должен был бы понять это, учитывая, что мальчик рос, превращаясь в молодого красивого мужчину, а Ивешка частенько ссорилась со своим мужем, который явно не был (и все жители Воджвода были бы согласны с мнением Ильи Ууламетса) ей ровней.

А Черневог продолжал:

— И если этот ребенок его…

Черневог заставлял его что-то понять, и все это только пугало его.

Черневог сказал очень осторожно:

— Если это так, Петр Ильич, то есть вполне объяснимая причина тому, что он избегает нас.

— Это не так, черт побери, ты просто не знаешь его!

— Если же это так, то никто из нас не захочет, чтобы этот ребенок вырос. Вот в чем заключается правда, Петр Ильич. Очень часто я, само собой разумеется, просто врал, но на этот раз я говорю сущую правду. Я убил Ивешку потому, что сам оказался в ловушке, потому что если не я, то тогда она убила бы меня.

— Ивешка никогда никого не убивала… за всю свою жизнь, — начал было говорить он, как последний дурак. Ведь это была та самая Ивешка, которая спасала полевых мышей. Когда же она была мертва, она убивала, Бог тому свидетель.

— Меня послала ее мать, — продолжал Черневог. — Такой ребенок, как она, имевший наследственность с обеих сторон, мог стать… очень сильным, со временем. Драга хотела, чтобы она умерла, после того, как не смогла забрать ее у отца. Драга пыталась убить ее еще вскоре после рождения. Я пытался удержать ее сердце, я пытался оградить ее от влияния отца, и ты знаешь, что случилось потом. И вот теперь мы здесь, в поисках ее, а она вынашивает ребенка, который, я чертовски надеюсь на это, все-таки твой.

— Но почему? — воскликнул Петр. — Чем может быть опасен ребенок?

Но тут он вспомнил о том, что говорил Саша: «Мать Ивешки была колдунья, ее отец тоже колдун, и она наследовала этот дар с обеих сторон…"

Саша говорил, что даже Черневог опасался ее…

Но сейчас он оставил вопрос Петра без ответа. Вместо этого Черневог хотел, чтобы Петр поскорее садился на лошадь, Черневог хотел, чтобы они отправлялись без лишних споров и промедлений. Петр закинул поводья на шею Волка и с болью подумал о том, что если Черневог лгал, то Петр был просто не состоянии проследить весь лабиринт движения его мыслей.