Саша тоже был обеспокоен их положением, но совсем по другим причинам, и поэтому не старался подолгу прислушиваться к переживаниям лошади, потому что очень опасался совсем других вещей, которые, сколько бы она ни старалась, никак не смогла бы заметить.

Пожалуй, что только Малыш мог бы их распознать. И поэтому, когда он неожиданно зарычал и поднял голову, только что лежавшую на лапах, Саша тут же пожелал, чтобы лошадь остановилась и тихонько постояла.

Он поднял руку, чтобы успокоить Малыша.

Но тот зашипел, подскочил и ощетинился, и прежде, чем Саша смог погладить его по спине, Малыш лязгнул зубами и растворился в прозрачном воздухе.

Нельзя сказать, что Малыш никогда не шипел на него раньше, он шипел всегда и на всех своих друзей, но он никогда не делал этого с такой злостью.

И никогда не пытался укусить. Господи!

— Малыш? — позвал его Саша, испуганный сейчас гораздо больше, чем в тот момент, когда спасал свою руку. — Малыш, что случилось?

Как будто, подумал он, все выглядело так, что Малыш должен был рычать именно на него, как будто Малыш неожиданно не смог узнать его или не смог узнать в нем своего друга.

Теперь Саша не мог и припомнить, о чем он только что думал и не сделал ли он чего-нибудь такого, что могло обидеть Малыша.

Или тому не понравилось что-то в происходящем: возможно, что какой-то сашин проступок Малыш так и не смог простить, например, тот факт, что Саша оставил Петра.

Господи, нет, он не должен думать об этом, не должен, ради Петра, ради себя, ради Ивешки.

— Пошли, — сказал он. — Хозяюшка, держись, девочка, нам надо продолжать путь.

Но лошадь так устала, так устала, что заставлять ее идти дальше было просто нечестно. Она с большим удовольствием осталась бы стоять здесь и отдыхать, пока они подзывали Малыша. Она не видела никакой опасности вокруг и хотела получить яблоко. Где оно?

— Позже, — пообещал он. — Сейчас у нас нет на это времени. — С этим он потянул поводья и повел ее, обещая ей яблоки, обещая позаботиться о ней, если она будет пока продолжать идти и следить за своими ногами… — Ну, пожалуйста, Хозяюшка.

Она любила его. И ему это было очень приятно.

Ни тот, ни другой ничего не чувствовали, кроме боли. Он все-таки покормил Хозяюшку, собрав для этого все, что мог, и, разумеется, не забыл про соль, пересыпав ее в свой мешок, который перекинул через плечо. Черт побери, он очень хотел, чтобы Малыш вернулся назад. Он не хотел и думать о присутствии водяного, хотя сегодняшнюю погоду никак нельзя было назвать сухой.

Но вот проклятье! Ему очень не нравилось не оставлявшее его ощущение, как будто что-то преследовало его, и еще что-то было впереди…

Как раз впереди было место, которое не подходило, было не под стать остальному лесу. Он еще не мог решить, чем оно отличалось: оно воспринималось как лес, или почти как лес, но оно двигалось, и двигалось прямо к нему, будто край облака скользил по земле. Однако оно было почти невидимым: скорее это было похоже на звук, на ощущение прохлады или ощущение, возникающее от прикосновения к земле. У него хватило времени лишь на то, чтобы подумать: «Мне очень не нравится это…", подхватить лошадь за узду и пожелать им обоим добра, прежде чем подступавшая волна накроет их, вызывая внезапное головокружение и одышку…

— О, Боже! — воскликнул он, стараясь изо всех сил сопротивляться, но несмотря на его желанья, накатывающаяся волна расширялась, заметала их с головой и неслась дальше через оставшийся за их спиной лес, прежде чем где-то вдалеке остановилась и задержалась. Он хотел дышать, он хотел уберечь и себя и лошадь от этого кошмара, но когда он попытался выяснить причины случившегося, чтобы принять меры, то прежде всего даже не смог понять, кто бы мог сделать такое…

Ивешка хотела его, прямо сейчас, Ивешка должна стоять за всем этим…

Ее призыв он ощущал как многоголосое эхо, как будто Ивешка говорила с ним со дна колодца, и из-за этого он не мог понять, что именно она говорила, а ее присутствие и ее желания вызывали у него точно такое же ощущение, как орда призраков.