Черневог повернулся и взглянул на него, взглянула уверенно и прямо, так, как Петр за всю свою жизнь разрешал смотреть на себя только Саше или Ивешке. Но сейчас он лишь подумал, весь внутренне содрогнувшись: «Ну, ну, Змей, продолжай, я не буду останавливать тебя».

Но Змей на этот раз не был уверен в том, что же именно он делал или что это могла быть за ловушка, хотя и подумал про себя с удивлением: «Не будешь?"

В этот момент Саша, видимо, захотел сказать что-то. Его желание было очень сильным, и Змей откликнулся на это. Петр почувствовал, что все продолжается, и сказал громко, как может сказать только простой человек, уверенный в том, что это единственный способ донести до другого свои мысли:

— Саша, все хорошо. Наш Змей лишь…

Он тут же почувствовал боль и неожиданную вялость.

—… немного опасается, не правда ли? — закончил он, стараясь сбить спесь с Черневога.

Черневог чувствовал сашино присутствие за своей спиной, видел стоящего прямо перед собой Петра, и от этого чувствовал безысходность и собственную уязвимость. И он был в высшей степени глуп и самонадеян, когда доверил этому человеку хранить собственное сердце…

Все могло произойти совсем по-другому…

«А может быть, прогуляемся по крыше, Змей? Давай, отправимся туда вместе со мной, пьяные и с завязанными глазами?"

Лицо Черневога было бледным и зловещим, он и сам напоминал сейчас одного из тех призраков, которые частенько встречались этом в лесу. Но он все же рассмеялся: это было скорее похоже на то, как жизнь слегка проступила сквозь белую жестокую маску: глаза вспыхнули и мрачное удивление чуть перекосило угол его рта.

— Я же на много лет старше, Сова. Я навсегда перерос того мальчика.

— Так же и я, — сказал Петр.

Последовала, и это было на самом деле, улыбка, которая скорее походила на пугающую усмешку. Черневог передернул плечами, и тихо смеясь ушел от них прямо к костру.

— Боже мой, Петр, — сказал Саша.

Петр удивился, что его дрожь уменьшилась. Он приложил руку к своему сердцу, спрашивая сам себя, почувствовала ли эта мрачная холодная пустота хоть какое-нибудь неудобство?

Черневог уселся у костра, помешал угли, а затем взглянув в их сторону, все с тем же мрачным выражением подозвал Сашу. Петр понял, что его Черневог не хотел видеть около себя, и только лишь бросил в его сторону тихим, но отчетливым голосом:

— Я на столько лет старше тебя, Сова, что ты не сможешь даже вообразить этого.

Петр наблюдал, как Саша шел к костру, а потом некоторое время просто стоял, раздумывая о том, что у него, в сущности не было никаких дел. Тогда он присел на корточки и стал наблюдать за продолжением все той же молчаливой беседы, главной темой которой была, разумеется, Ивешка.

Но почему именно она? Что она могла сделать? И что вообще происходит? Ему однако было ясно, что если бы были хоть какие-то хорошие новости, то они вряд ли говорили бы вот таким образом, не глядя на него, и Саша наверняка постарался бы его успокоить.

Но Саша не имел привычки обманывать его. И то, что Саша вообще не сказал ему ничего об Ивешке и уклонился от того, чтобы поддержать его расспросы и догадки относительно нее, означало, что никаких хороших известий у него не было.

Ведь она не любила прибегать к волшебству, вспоминал Петр. Что могла означать тогда вся эта путаница из заклинаний, которые слышал Саша? Она не могла сделать это. Петр был абсолютно уверен в этом…

Он припомнил, как она беспокоилась о доме и о нем самом, едва ли не подавляя малейшее его движение своим беспокойством…

И она любила его. Он был уверен, что любила. Она любила его насколько могла… Всякий, кто поближе познакомился с Черневогом, мог немного больше понимать, насколько Ивешка была осторожна.