«Это волки, и их гораздо больше двадцати. Это волки, направляемые Драгой». Черневог припомнил очень отчетливо этих созданий, каждое из которых имело свое собственное имя и было очень сообразительным, намного сообразительней, чем они…

«Одно лишь плохо», — заметил Черневог, неожиданно вздрогнув, «это существо думает, хотя всю их массу в общем нельзя считать сколько-нибудь разумной. И если поместить в них свое сердце… один Бог знает… ведь Ивешка никогда не принимала собственных решений. Я боюсь, что она нашла среди них какое-нибудь созданье, которое могло устраивать ее».

Саша почувствовал злость и потребность защитить Ивешку. Но, при всем том, это было правдой.

А Черневог продолжал развивать все ту же мысль. Он начал без остановки: «Послушай меня, приятель. Если Драга жива в некоем физическом обличье, ее сила ничто по сравнению с той, которую она может получить через Ивешку. Я уверяю тебя, что простое колдовство не сможет остановить ее. Клянусь тебе, что не сможет. Ты просто вынужден прибегнуть к волшебству, а ты бежишь от него. Разве можно лишь одним умом справиться этим? Разве может естество помочь в этом? Неужели ты так чертовски, так по глупому слеп, что готов сражаться с этим голыми руками?"

На что Саша сказал, возвращаясь вновь к месту их разногласий: «А теперь послушай меня. Окажи мне свою помощь…"

Черневог же заметил, несмотря на уязвленное самолюбие:

«Ты хочешь получить от меня выгоду? Парень, ты чего-то не расслышал! Если ты хочешь, чтобы твой друг остался живым и свободным… то на это есть цена, и это не я прошу о помощи, и не я, находясь в полной безнадежности, собираюсь вытаскивать глупую девчонку из ее собственных затруднений!"

Саша взглянул на него и скрипнул зубами.

«… Нет, это ты безнадежно пытаешься получить мою помощь, Кави Черневог, потому что Ивешка имеет все причины добраться до тебя. Драга уже пыталась однажды заполучить тебя, и теперь она хочет вернуть тебя назад. И если я погибну, Кави Черневог, если мы погибнем, то по крайней мере, сейчас мне не безразличны люди, о которых я забочусь, и мне не хочется их гибели…»

«Нет», — тут же возразил ему Черневог, — «… разумеется, нет! Тебе наплевать, что твой друг будет принадлежать ей, такой, каковой она стала сейчас, будет принадлежать до тех пор, пока она сможет сохранять его живым, что равносильно тому, сколько она сможет удерживать его от рук Драги, которая, между нами говоря, не будет тянуть с этим! Если ты думаешь, что эта любящая, слегка сумасшедшая жена — сущий дьявол, то Бог тебе в помощь, когда встретишься с ее матерью. Я — это не самый худший твой выбор, а у тебя их всего только два».

Петр сделал очередной глоток, а Волк и Хозяюшка тем временем начали понемногу беспокоиться. Приближающаяся гроза расстраивала их. Слава Богу, что для беспокойства не было других причин. Петр заранее привязал их. Он не надеялся, что сейчас сашино внимание будет обращено на мелочи, и больше всего на свете хотел, чтобы наконец-то появился Малыш. Он не стал бы возражать даже против Ууламетса. Хотя он и не думал, что холодное прикосновение, время от времени беспокоившее его, имеет какое-то отношение к старику, если только это не был тот самый проклятый ворон. Иначе что бы еще могло летать вокруг него, вызывая подобные ощущения. И по мере того, как падавший с небосклона свет становился все слабее и слабее, а человеческий глаз все меньше и меньше отвлекался на исчезавшие в сумраке мелкие детали, оставляя разум в покое, он наконец-то разглядел очертания широко раскинутых крыльев…

Теперь он чувствовал почти постоянное, доходившее до него прямо со стороны костра, волнение Черневога, мгновенно отражавшееся на его сердце.