Волк что-то проворчал, дернулся в сторону, пытаясь обнюхать его ребра, будто рассчитывая отыскать там несомненно причитающийся после такой работы ужин. Он наверняка должен быть где-то там, в самой глубине волшебных карманов его хозяина. Петр почесал под мокрым подбородком и сказал:

— У меня ничего нет, ни там, ни там, приятель. Но обещаю, что в будущем позабочусь о тебе как нельзя лучше.

Последовала новая вспышка и раскат грома. Дождь поливал их шеи. Где-то совсем рядом со старого дерева свалилась ветка и, падая вниз, обрушила массу новых.

— Не очень-то приятный вечерок, — пробормотал Петр, потеснее прижимаясь к коню. — Я просто не понимаю, приятель, что происходит, на самом деле не понимаю. Саша, черт возьми, разве ты не заметил, что собирается дождь?

Никто из них не любил вмешиваться в дела погоды более, чем, например вызвать легкий ветерок, из-за боязни засух, наводнений или других подобных бедствий, о которых всегда должны были помнить колдуны. И вполне понятно, что они не могли пойти так далеко, чтобы остановить этот дождь только для его спасения, но ведь могли же они заметить, что его до сих пор нет дома.

— Саша, ради Бога, пойми, что если ты не хочешь направлять в мою сторону никаких желаний, так ведь это не должно означать, что я собираюсь провести здесь целую ночь!

Ведь действительно, два колдуна могли бы как-нибудь решиться на то, чтобы как-то сообщить ему, где же все-таки находится их дом… Иначе…

Раздумывая над этим, он пришел к мысли, что и в их доме что-то шло не так, и посильнее прижался к теплому боку лошади, неожиданно почувствовав изнутри такой же холод, как и снаружи. Ведь у них были враги, и прежде всего — водяной. А тут еще замолчали лешие, а ведь он звал и звал на помощь Мисая до тех пор, пока не охрип.

Происходящее все труднее и труднее укладывалось в его голове: сначала исчез Малыш, затем Петр перестал узнавать окружавший его лес, причем сбой в памяти произошел так быстро и был таким устойчивым, что время от времени он начинал думать, что такого места, где над рекой стоял их дом, вообще не было и в помине, а иногда его охватывало почти безумное предчувствие, что он никогда не доберется туда, хотя и должен. Временами же ему казалось, что он избежал княжеского правосудия только благодаря тому, что сам ускакал на Волке из города. А что касается волшебства и прочих подобных дел, так ведь это только сумасшедший может думать об этом, а он, Петр, смотрит на все случившееся в этих лесах как на сущую небылицу, которой и вообще-то никогда не было.

— Мисай! — вновь закричал он, чувствуя подступавшее отчаянье, чем даже испугал Волка. Но если и было в лесу что-то уж совсем неуловимое, то, разумеется, это были лешие. И уж если в этом лесу было что-то изменяющее свой облик до невидимого обычному человеку, это не могло быть чем-то простым и осязаемым, как, например, старый дом перевозчика, стоявший на берегу, а это были бы именно лешие, которых обычный человек всегда первыми замечает на свою беду.

— Мисай! — продолжал он кричать, пока не сорвал голос, пока не устыдился самого себя, стоящего здесь и взывающего к тому, что было всего лишь игрой воображения. Но если он и вел себя как дурак, то слава Богу, что свидетелей этому здесь не было. Тогда громко и уверенно он произнес прямо в окружающее его пространство: — Малыш, будь ты проклят, отправляйся домой, если у тебя не никаких других дел, и приведи сюда Сашу.

Ветер резко подул в новом направлении, скользнул вокруг холма и добрался до них. Под гривой Волка было самое теплое место, где Петр мог отогреть свои руки, а лошадиный бок был единственным источником тепла для промокшего насквозь человека.