Подобное заявление ставило все колдовские заклинания в разряд мелких камешков, бросаемых против сил природы: только один или два раза в жизни подобный поступок мог принести успех, о котором говорил учитель Ууламетс, когда имел в виду, что начинающий колдун мог сотворить настоящее колдовство…

Если… он пожелает чего-то сказочного с детской непосредственностью.

Такого же может добиться и русалка — в своем безжалостном своеволии…

Господи, да ведь я знаю, как. Я действительно знаю, как…

Но мы не можем так поступить, мы не отважимся на это, я не буду этого делать.

Они поднялись вдоль откоса к сухой земле, двигаясь словно тени среди освещенного светом звезд лабиринта облупившихся стволов, и вновь спустились в болотистые заросли. Теперь звуки слышались где-то вдалеке: лишь слабое журчанье доносилось к ним из темноты на фоне потрескивания сухих, качающихся на ветру веток.

— Теперь твоя очередь ехать верхом, — убеждал Петра Саша, едва не задыхаясь, но тот отказывался, уверяя его что пешком он чувствует себя еще лучше, и ему хотелось лишь одного: поскорее вывести Волка на твердую землю. — Она не может быть очень далеко, — говорил он, готовый вот-вот опуститься на колени. — Я не могу вообразить, чтобы до нее было так далеко.

И Саша подумал, глядя на него, что они не смогут продолжать поиски Ивешки этой ночью. Она, к тому же, не очень то и хотела, чтобы ее искали, и уж тем более — чтобы ее нашли.

Во всяком случае, продолжал раздумывать он, пока Петр оставался рядом с ним, если Черневог сумел освободиться, то Петр — верный путь к ее сердцу. Недаром она просила, чтобы Саша позаботился о нем и не пытался преследовать ее.

Господи, да какой же я дурак! Ивешка, Мисай, услышьте меня!

— Мы ведем себя как дураки, — сказал он Петру, но тот лишь с раздражением заметил ему:

— Да разве это новость? Идем… — Он вновь двинулся вперед, да еще пытался при этом помочь ему, подхватив его под руку, а сам, чтобы удержать равновесие, ухватился за гриву Волка.

— Проклятье, — сказал Саша, врасплох захваченный слезами, — это черт знает, что такое, Петр!

Но так и не смог сказать, что он в корне не согласен с решением Петра: сейчас он уже и сам не мог решить, что правильно, а что нет в их положении. Ведь как-никак, а это именно сердце его приятеля вело и вело их вперед, а его собственное при этом лишь путало его мысли. Он знал, в чем была причина всего: это его собственное сердце, его собственные сомнения, его собственная слабость.

Он вновь думал о том, что все шло не так, что они оказались в ловушке, а его собственные желания не хотели работать. Он скорее чувствовал, что на этот раз им пришлось сразиться с высоким искусством волшебства, с которым, по его собственному убеждению, он, не будучи ни Ууламетсом, ни даже Ивешкой, не знал как и бороться. Он был даже не уверен в том, что следует ли ему остановить Петра. Ведь Петр был среди них тем самым человеком, который меньше всего поддается внешнему воздействию, а поэтому может быть он и есть тот единственный человек, еще остающийся в здравом уме…

— Проклятье, — услышал он голос Петра. — Проклятье!… Волк! Остановись! — Это Волк заспотыкался, оказавшись в воде, и начал метаться из стороны в сторону, пытаясь высвободить переднюю ногу…

Наконец ему это удалось, под воздействием сашиного яростного желания, которое сам он едва ли заметил. Саша стоял, едва дыша от напряжения, в то время как Петр встал на колени прямо в воду, опасаясь, что лошадь мог кто-нибудь схватить за ногу.

— С ним все в порядке?

— Да, с ним ничего не случилось.