Только однажды у него вырвалось:

— Черт побери, и что за напасть! — Это произошло, когда они теряли время, переходя через приличных размеров ручей, и еще раз, когда, прыгнув через другой ручей, он неудачно приземлился и упал в воду. — Я понимаю, что сейчас ты занят другими желаньями, — сказал он, поднимаясь, весь мокрый от воды, — но нельзя ли обратить немного внимания и на нас?

— Извини, — ответил ему Саша с явным раскаянием в голосе. В этом действительно была его ошибка. Но Петр нахмурился, глядя вверх на него, сидящего на лошади, и похлопал его по колену.

— Не теряй чувства юмора, приятель, не теряй чувства юмора. Запомнил?

Это как нельзя лучше характеризовало образ мыслей Петра, независимо от того, насколько глуп мог быть его приятель. Он решил в тот момент, что Петр пытался просто поднять его настроение и заставить спуститься с небес на землю.

— Мне действительно очень жаль, — повторил он, но по лицу Петра понял, что это всего-навсего лишь еще одно обычное «извини». Тогда он сам попытался пошутить, и содрогнулся, когда в очередной раз произнес: — Извини.

— Одолжи мне парусину, — неожиданно сказал Петр.

— А почему ты не хочешь ехать верхом? — спросил Саша, который только что соскочил с лошади, потому что сидя на ней можно было получать небольшое тепло, что было немаловажным для человека, почти насквозь промокшего в ручье. Но Петр отказался, только еще раз попросил у него парусину, ссылаясь на то, что при ходьбе он согревается гораздо больше, Волку нет никакой необходимости мокнуть без всякой на то причины.

Гром загремел где-то через час.

Теперь они шли под дождем и почти в сумерках, которые разрывались вспышками молний. Они, правда, накрывались от дождя парусиной, которая хоть как-то помогала им удерживать тепло. И еще было одно достоинство в их теперешнем положении: земля под ногами, хоть и политая дождем, была твердой. Между мертвыми деревьями попадались большие поляны и участки, поросшие молодыми деревцами и свежими папоротниками, вместо зарослей колючек, что позволяло им двигаться на запад без особых усилий.

Но в какой-то момент после заката солнца Саша почти без всякой причины оглянулся через плечо, но Петр это сразу заметил. С этого момента Сашу не оставляло странное ощущение в собственном затылке, и он начал почти постоянно бросать тревожные взгляды назад.

— Мы что-нибудь потеряли там? — спросил его Петр. — Какое-нибудь привидение вроде банника?

— Пока не знаю, — отвечал Саша. — У меня есть лишь ощущение.

В лесу послышался треск веток, яркая молния скользнула над лужами, отразившись сверкающим водопадом на мокрых ветках и папоротниках. Саша побледнел, возможно от переохлаждения, напомнив Петру в этот момент несчастного призрака.

Но после этой вспышки они почувствовали очень быстро подступившее утомление и не придумали ничего лучше, как растянуть парусину с помощью веревок между деревьями, несмотря на дождь развести костер на самом краю их временного укрытия и приготовить горячий ужин для себя, для Малыша и для Волка.

И только теперь, когда они остановились, у них появилось время подумать. Петр, уставившись на огонь, думал о том, могла ли догадаться Ивешка, что в этот самый момент он думал о ней, и в тысячный раз спрашивал сам себя, не в силах остановиться, что такое он должен был сделать для Ивешки, чтобы она в итоге поверила ему.

— Только не сдавайся, — сказал Саша, возможно подслушав его мысли. Петр подумал о том, что теперь он не дождется возможности уединиться со своими мыслями, и вздохнул.

— Я не сдаюсь, — машинально ответил он, подперев рукой подбородок.