— Прекрати, — всхлипнул он, слезы водопадом хлынули из глаз. — О, пожалуйста, прекрати! — Голос его был слабый, детский. Ради Бога, прекрати!

Киеу наконец понял, что в подвале есть кто-то еще. Он был настолько поглощен своим занятием, что даже чрезвычайно развитые инстинкты не подали сигнала о приближении постороннего.

Он повернулся, Эллиот вслух произнес его имя:

— Киеу!

— Кто такой Киеу? — спросил человек у противоположной стены. — Я — Чет Кмау.

Его красивое лицо исказилось в гримасе, от этого человека исходила какая-то демоническая сила — сила, которая словно молот сотрясала стены подвала. На лице его застыла маска гнева и ярости, это было лицо партизана, на мгновение снявшего одеревеневший палец со спускового крючка своего изрыгающего смерть автомата, лицо человека, ведущего войну, у которой нет начала и не будет конца.

— Чет Кмау, — шепотом повторил Эллиот, с трудом шевеля потрескавшимися губами.

Разумом, все еще не приходившем в себя, он отчаянно пытался понять, где и когда слышал это выражение.

— Что это означает?

Киеу пополз к нему как огромная черная ящерица, Эллиот из последних сил вжался в стену.

— В те дни... у нас было много имен, — от звука его голоса у Эллиота мурашки побежали по спине, зашевелились волосы. — Ворон, красный кхмер... и Чет Кмау, Черное Сердце. Вот кто я такой.

Эллиот подавил крик, который обжигал горло; он поперхнулся и закашлялся.

— Что... что ты делаешь с Джой?

Эллиот избегал смотреть в глаза Киеу, словно боясь обжечься о его испепеляющий взгляд.

Камбоджиец был уже совсем близко. Эллиот едва не задохнулся от ужасающего запаха смерти, которым была пропитана вся его одежда. Глаза Киеу почернели. И без того очень темные, сейчас они превратились в два бездонных колодца, через которые шла дорога в ад и в которых как в зеркале отражалась его душа — искореженная и обезумевшая настолько, что никому не следовало бы даже мельком видеть ее страдания и корчи.

Но Эллиот осмелился, и сейчас все тело его дрожало как под ударами плетей. Он пополз вдоль стены, поближе к углу, подальше от Киеу: рядом с названным братом Эллиот уже не мог находиться, от него исходил испепеляющий жар.

Чужие незнакомые голоса сверлили мозг Эллиота, он кашлял и задыхался.

— Началась война, — разомкнул спекшиеся губы Киеу. — Мы видели друг в друге диких зверей, в наши руки попало опасное оружие, и мы, думая «это дикий зверь», «тот дикий зверь», лишали друг друга жизни этим оружием.

Черные глаза горели нечеловеческим огнем; такой же огонь когда-то полыхал в глазах Мурано.

— Она была военнопленной, — прошипел Киеу. — А пленных следует предавать казни, которая осуществляется должным образом, дабы население могло воочию убедиться в незыблемости нового порядка. Новый порядок необходимо ввести как можно быстрее, так, чтобы все следы, все воспоминания о прежнем коррумпированном декадентском образе жизни были стерты из памяти. Прежний образ жизни душил Кампучию. Колониализм и капитализм рука об руку работали над тем, чтобы уничтожить кхмерский народ. Мириться с этим более невозможно.

Эллиот судорожно ловил воздух. Он не знал этого человека. Его тон, его фразы, их конструкции были настолько ненатуральными, словно Киеу заставили выучить их наизусть. Неужели он верит в то, что говорит?

Этого Эллиот пока не знал. Пожелтевшие страницы отцовской рукописи через ткань кармана жгли ему бедро. То, что он сделал с Киеу, думал Эллиот, пожалуй, объясняет все его странности. Он потряс головой, понимая, что не способен сейчас рассуждать здраво — то же относится и к Киеу: он еще не знает, что с ним сделали, и сделали очень давно.