Мне очень жаль, — Эллиот был искренен. — Справедливости не существует, а под ногами — не земная твердь, на которую можно ступить без страха: мы идем по минному полю. То, чего ты хочешь, к чему стремишься, никогда не сбывается. А в самом конце ты остаешься один на один с собой, и нет никого, кто помог бы тебе вырваться из ада сомнений.

Эллиот пристально смотрел на Киеу, пытаясь понять, какой эффект произвели его слова. Он очень хотел верить, что правда так или иначе поможет камбоджийцу, что он наконец сумеет справиться с собой, примет решение и будет действовать в соответствии с ним. Увидев своими глазами, что здесь произошло, Эллиот чувствовал, что, еще мгновение, и он больше не выдержит бремени информации, которую узнал из бумаг отца. Эта информация не принадлежала ему. Сейчас он отчетливо понимал, что выполнял роль ее хранителя, вручающего знание тому, кому оно принадлежало по праву. Я так решил, подумал Эллиот, и остался доволен тем, как прозвучала эта мысль. Она представлялась ему очень значимой, в ней был заложен глубокий смысл, сводившийся к тому, что, не вмешайся он, и события могли бы развиваться в совершенно ином направлении.

А Киеу... Киеу ни на секунду не усомнился ни в одном слове Эллиота. Несмотря на то, что каждое из них противоречило тому, во что он верил все эти четырнадцать лет, он сумел почувствовать в них правду. И понял значение того, что сделал для него Эллиот.

Из глубины души снова поднималась черная муть. Киеу знал, что очень скоро не сможет управлять собой. Послышалось тонкое, пока еще невнятное пение струн. В глазах сверкнули яркие вспышки напалма, послышался крик сгорающего заживо кхмера, потянуло запахом жареного человеческого мяса, «бум-бум» — стучали дубинки его соотечественников, которые весело забивали Сама. А потом настал страшный момент, момент, длящийся целую вечность, когда в наступившей тишине все вдруг повернулись к нему, а Рос протянул свою заляпанную кровью дубину и, указав на неподвижно лежащее в грязи окровавленное тело, сказал: «Давай, покажи чего ты стоишь. Докажи свою верность новому порядку. Бери дубинку. Закончи то, что мы начали. Убей эту собаку, этого прихвостня империалистов, которые хотели накинуть удавку на шею кхмерского народа».

Сколько же раз он просыпался от этого кошмара! Киеу на негнущихся ногах делает несколько шагов, протягивает дрожащую руку, в которую ложится тяжелая дубинка, он чувствует ее вес, шероховатую ручку. Когда он поднимает оружие над головой, птицы с пронзительными криками срываются с вершины дерева.

Все существо его разрывается от страшного немого вопля, и дубина со свистом рассекает воздух, с глухим ударом обрушиваясь на затылок любимого брата! Бум!

— Уходи, — произнес он равнодушным голосом, — давай, уходи.

— Но...

В глазах его сверкнуло пламя:

— Убирайся! — завопил Киеу. — Убирайся! Немедленно!

— Шестой этаж, — сообщил Уайт. Двигатель он не заглушил.

Трейси и Лорин вышли из машины. Трейси обернулся и бросил взгляд на развалившегося за рулем Уайта:

— А вы разве не подниметесь?

— Не-а, у меня еще полно дел, — он ухмыльнулся, — а, кроме того, эти совещания нагоняют тоску, у меня на них аллергия.

Трейси понимающе кивнул.

— О'кей, — и протянул руку. — Спасибо, Айвори... за все спасибо.

Уайт пожал протянутую руку:

— Все, как приказывал шеф: обслуживание по первому классу, — он показал рукой на дверь.