Отец Анри и Сара ходили взад-вперед по террасе, продолжая оживленно беседовать.

— Настоящие борцы боятся стать палачами. Им столь же отвратителен тот из них, кто, будучи опьянен воинствующей яростью, становится убийцей…

— Вы правы, отец мой, мы ненастоящие борцы. Да и к чему нам ими быть перед лицом палачей? Мы опьянены не воинствующей яростью, но жаждой мести. А вы говорите мне о доброте, о любви, о справедливости, о прощении!.. Как нам воспринимать эти слова?

— И все же это необходимо. Вы взяли на себя огромную ответственность: свидетельствовать. Свидетельствовать перед всем миром о том, на какие безумства способен род человеческий, чтобы, узнав о них, он ужаснулся и не повторил ничего подобного впредь…

— Что же это: увидев, как и я, на что они способны, вы все еще считаете, что они принадлежат к роду человеческому? Вы все еще верите в вашего Бога?

— Да, сейчас больше, чем когда-либо, я верю в него. Я уверен, что Вечный Бог есть Любовь, я вижу плоды его деяний. Боль и зло — не его вина. Верующему может показаться, что крик боли, которым наполнено созидание, отрицает его, убивает веру. Чтобы веровать в Него, верующий должен быть не просто верующим, но верующим, тем не менее, то есть не закрывать глаза на реальные факты, которые вторгаются в жизнь всех людей, наносят им раны и остаются необъяснимыми, и быть при этом уверенным, что Вечный Бог есть Любовь. Прощение — это долг…

— Говорите от своего имени, вы — христианин, я же — еврейка! Даже если бы я захотела, я бы не смогла, я бы не имела на это права: слишком много смертей, слишком много страданий. Это взывает к справедливости…

— Вы сами употребили это слово. Пусть действует справедливость, у нее свои права, нечто большее, чем права, — неукоснительные обязанности. Она должна карать, но справедливость не имеет ничего общего с ненавистью и мщением. Ни ненависть, ни месть ничего не создают: они бесплодны и разрушительны. Пусть же справедливость вершит свое дело, вершит жестко, когда это необходимо, но пусть наше сердце никогда не зачерствеет от этого. Берегитесь этой порчи: иной раз зло, которое ты хотел сокрушить, настигает тебя самого, стоит лишь одержать над ним победу.

— Поздно, я уже стала жертвой этой порчи.

— Не хочу в это верить. По крайней мере, не увлекайте за собой вашего юного кузена, он совсем еще ребенок…

— Ребенок?! Не хотите ли вы, чтобы этот «ребенок» рассказал вам, что он испытал там и — хуже того — что он делал сам? Ребенка, о котором вы говорите, больше не существует, он умер в Маутхаузене, в Бухенвальде, в Освенциме, в Биркенау, в Дахау — у вас есть из чего выбрать. В сердце этого ребенка ненависть, и не я навела на него порчу.

— В аду лагерей я молился за наших мучителей. Дело в том, что, к нашей гордости, мы, французы, принадлежим к нации, для которой невыносимо, недопустимо, чтобы с людьми обращались так, как обращались с нами. Мо только по справедливости, по одной лишь справедливости, мы не имеем права мстить, потому что, несмотря ни на что, они — наши братья, ибо они — люди.

— Перестаньте, я прошу вас, не сравнивайте жертв с палачами. Вы добавляете к моим страданиям непереносимую боль.

— Извините меня за то, что я заставил вас страдать, но как священник я должен вам сказать, что вы избрали ложный путь. Почувствовав свою власть, вчерашняя беззащитная жертва неизбежно станет палачом, если ей не повторить непреложную истину: «Помоги, прежде всего, тому, кто больше всех пострадал», что по сути означает: «Возлюби ближнего, как самого себя».