— Приберегите ваше красноречие. Я ошиблась, доверившись вам. Что могла я услышать от священника, исповедующего религию, которая причинила нам столько зла?

Отец Анри опустил голову, и вид у него сделался очень несчастным.

— Я знаю… Нетерпимость католической церкви к евреям, безусловно, имеет отношение к истреблению этого народа. Но многие из нас просят за это прощения.

— Прощение… Прощение… Вот и все, что вы можете сказать. Возможно, это ваше дело, но не наше.

— Бедное мое дитя!..

— Я не ваше дитя!.. О, извините меня!

Сделав в запальчивости протестующий жест, Сара случайно задела Леа, опрокинув поднос со стаканами, который та несла.

— Ты могла бы быть повнимательнее, — сказала Леа с легким раздражением.

— Мне, право, очень жаль, но святой отец…

— А, я вижу, это один из ваших споров. Я не понимаю, отец мой, почему вы все еще упорно настаиваете, чтобы она вняла голосу разума. Что касается меня, я давно оставила это занятие.

Отец Анри ничего не ответил, он сосредоточенно помогал Саре собирать осколки.

Леа очень привязалась к отцу Анри. Он не отличался ни статью, ни красноречием ее дяди Адриана, но обоих служителей культа объединяла искренняя любовь к людям и тонкое понимание их страданий. Между тем капуцину была присуща какая-то наивность, отсутствовавшая у доминиканца, что-то неуловимо детское. Друг Жана безгранично верил в своего Бога и его любовь к своим созданиям. Вспоминая прогулки по виноградникам Монтийяка, вечера, проведенные вместе на террасе или же в рабочем кабинете ее отца, Леа думала об их долгих беседах, о таинствах божественной любви и о роли человека на земле.

«Для Иисуса Христа единственная подлинная слава заключается в признании его тем, чем он являемся на самом деле: то есть Вечной Любовью. Он волен отвечать нам взаимностью или нет! Ад — это не кто-либо иной, это ты сам, отказывающийся любить. Увидеть себя в зеркале вечности таким, каким сделал себя сам! Спасение состоит в отказе от иллюзорного, в обращении к самому существенному. Не побоимся же жить с открытыми глазами, ничего не тая от себя: ни гнусности зла, ни восхищения прекрасным; не устрашимся же того, что наши деяния и вся наша жизнь ни к чему и ни к кому не обращены. Зло в моем понимании — это когда человек в своей гордыне считает себя самодостаточным. Чувство самодостаточности и презрение к другим, доведенные до абсурда. Стыд растоптанной жизни, расточительства, безразличия к старикам и беднякам, к голодным, униженным, безработным, ко всякого рода изгоям… Все это — наша ответственность, наша забота, а не Господа. Дорога жизни, путь к миру пролегают как для одного человека, так и для целых народов через богатство общения и согласие делиться, как бы это ни называлось. Кровавые безумства, свидетелями коих мы являемся, не означают ли зачастую приступ отчаяния после всевозможных отказов и неприятия? Убеждение, предчувствие того, что человечество идет к своей погибели, если только оно не пересмотрит свою сущность и не обретет как можно скорее смысл Предвечного и его следствие — потребность в Любви с заглавной буквы, — все это вселяет в меня тревогу. Либо родится новый человек, либо обезумевшее человечество исчезнет из всеобщей истории — альтернативы этому нет. Новый человек должен будет осознать, что никому не дано быть полностью счастливым без других. Он будет убежден в том, что в борьбе за то, чтобы свобода воцарилась и в тех сердцах, где ее не было доселе, необходимо всегда помнить конечную цель этой свободы. Она имеет иной смысл, нежели быть свободным ради того, чтобы быть свободным. Иначе вместо освобождения попадешь под гнет (идеологии, нетерпимости, ненависти) или же в рабство (власти, денег, неистового эгоизма). Дорога жизни, путь к миру пролегают как для одного человека, так и для целых народов через богатство общения и согласие делиться, как бы это ни называлось».