— Итак, месье Тавернье, скоро мы будем праздновать свадьбу Франсуазы. А когда же ваша с Леа? — спросила Альбертина, подсев к Франсуа, курившему сигару во дворе в ожидании кофе.

— После моей поездки в Аргентину, которая состоится совсем скоро.

— Вы могли бы пожениться до этого и взять ее с собой.

— Это было бы невозможно. Выполняя миссию, доверенную мне правительством, я вынужден часто разъезжать по стране. Мне приходится бывать в местах, не отличающихся гостеприимством.

— Вряд ли это может испугать мою племянницу.

— Я в этом не сомневаюсь, но не хотел бы подвергать ее никакому риску. Аргентина — нестабильная страна. Демагогия правительства, которое опирается на профсоюзы, оставаясь при этом в высшей степени терпимым к бежавшим нацистам, создает крайне неприятную атмосферу подозрительности. Поверьте мне, лучше немного подождать.

— Да, но репутация моей племянницы!..

— Прошу вас, мадемуазель… Поверьте, я не меньше вас думаю об этом.

Это было сказано так убедительно, что Альбертина кивнула с одобрением. Тавернье продолжал:

— Я больше всего на свете желал бы сделать Леа счастливой, поверьте мне. Речь не идет о каких-то уловках с моей стороны, но я просто обязан быть свободным еще некоторое время.

— Я очень хочу вам верить, месье, но я не могу не беспокоиться за будущее девочки. Эти трудные годы оставили глубокий след в ее душе. Я опасаюсь, что она не найдет себе места в сегодняшней обстановке.

— Почему вы так думаете?

— Из-за меланхолии, которая внезапно отдаляет ее от других, из-за какой-то грусти, сопровождающейся подчас чрезмерной экспансивностью.

— Это характерно для многих девушек ее возраста.

— Конечно. Но я больше не нахожу в Леа только радостного восприятия жизни, которое делало ее такой привлекательной.

— Возможно, это из-за забот, связанных с управлением имением?

— Не только. Я чувствую в ней какое-то смятение, особенно после ее возвращения.

Франсуа, знавший причину этого смятения, упрекнул себя в том, что ничего не предпринял для того, чтобы как-то помочь Леа. День его отъезда приближался, и ему становилось все страшнее при мысли о том, что придется посвятить ее в безумный план женитьбы на Саре. Сможет ли она понять, что это необходимо? Он потребовал от Сары молчания и теперь раскаивался в этом.

Леа снова подружилась с Сарой. Они беседовали часами. Леа была уверена, что это она убедила Сару вновь отрастить волосы. На самом деле она была здесь ни при чем: молодая женщина вняла доводам своего кузена Самюэля, и теперь ее голова покрылась каштановым пушком. Леа, как бы играя, проводила по нему рукой и говорила, что никогда не прикасалась ни к чему более нежному. Ни разу в своих беседах они не упомянули о том, что мучило Сару, но идея мщения оставила в душе Леа глубокий след.

Накануне отъезда Лаура сообщила тетушкам, что возвращается в Париж. Видя ее решимость, Альбертина де Монплейне вынуждена была смириться. Лаура пообещала приехать три недели спустя на свадьбу сестры.

Интересно было наблюдать со стороны, когда они все вместе собрались за столом. Каждый, казалось, делал над собой усилие, чтобы казаться счастливым. Одна только Леа не старалась скрыть своей грусти и не замечала ни влюбленных взглядов Даниэля, ни ревнивых — Лауры; она совершенно не думала и о Жане, который был теперь уверен в том, что она не сможет забыть своего возлюбленного даже тогда, когда его не будет рядом. Между тем Жан заметил в своем сопернике неуверенность, какое-то тщательно скрываемое чувство неловкости. Он не поддавался смутной надежде, которую это вселяло в него.