Леа чувствовала себя неспособной ответить, происходило это в других странах или нет. А Борхес тем временем уже говорил о Флобере, о Шопенгауэре, о Стивенсоне, о Киплинге, об Оскаре Уайльде… Из произведений Флобера она читала только «Мадам Бовари», а из Киплинга — «Книгу джунглей». Этого было явно недостаточно, чтобы поддерживать беседу с этими людьми, жонглировавшими французским, английским и итальянским. Леа чувствовала себя глупой и невежественной, и ей это не нравилось. Через некоторое время ей удалось отвлечься, представив себе ужин в Монтийяке, когда ее отец и дядя Адриан говорили о любимых книгах. Она, тогда еще маленькая девочка, радовалась, если имя писателя что-то ей напоминало: пусть даже место, которое его книги занимали в библиотеке отца. Будучи ребенком, только она одна помогала отцу раскладывать книги по полкам. Позднее она стала их читать, начав в выборе авторов с первой буквы алфавита. Таким образом, она прочитала несколько романов Эдмона Абу: «Мэтр Пьер» — об осушении земель, «Король гор» и «Человек со сломанным ухом». Восемнадцать томов «Мемуаров» герцогини д'Абрантес, «Философские стихи» Луизы Аккерман, «Ирэн и евнухи» Поля Адама. Перейдя к произведениям авторов, фамилии которых начинались на букву «Б» и проглотив «Несчастных супругов» и «Несчастных любовников» Бакюляра д'Арно, она набросилась на романы Бальзака, прочитав с наслаждением «Человеческую комедию». Ей понравились «Адольф» Констана и «Дым опиума» Фаррера, не говоря о Делли и Корнеле. На букве «Ф» она перестала поглощать книги в алфавитном порядке и перешла уже по вдохновению сначала к произведениям авторов на букву «М», прочтя Мориака и Монтеня, а затем — на букву «Р», узнав Артюра Рембо и Поля Ребу. Когда ее с удивлением спрашивали, как она смогла перейти от Поля Бурже к Вольтеру, она с досадой отвечала: «Но это же книги». В то время для нее чтение было своего рода бегством, уходом от действительности. Стиль, сюжет, эпоха не имели для нее никакого значения. Она испытывала удовольствие от чтения, от открытия нового. Лишь много лет спустя она стала делать различие между хорошими произведениями и посредственными.

— …Чтобы написать что-то по-настоящему, надо отдать этому всю душу, не зная даже, каков может быть результат…

Кто это сказал? Леа вздрогнула, ей казалось, что она очнулась ото сна.

— Итак, Леа, вы были сейчас где-то далеко… Задумались о чем-нибудь?

— Я думала об отце, о моих любимых книгах.

Она произнесла это так, будто ее только что разбудили. За несколько мгновений она унеслась так далеко от Аргентины, от темных улочек, упомянутых поэтом, от этого роскошного дома, от этих гостей, просвещенных и красноречивых, от угроз, витавших над ее друзьями, от воспоминаний о покойной Лауре… Она возвращалась с сожалением, но умиротворенная.

— Если вы позволите, Виктория, я уйду к себе. У меня глаза слипаются. Вы не сердитесь на меня?

— Нет. Мы, должно быть, показались вам очень скучными с нашими разглагольствованиями о литературе.

— Нет, это не так. Просто, слушая вас, я почувствовала себя невежественной.

Она не заметила, как в близоруких глазах Борхеса вспыхнул интерес.

На следующий день Виктория Окампо высадила Леа на улице Флорида перед жокейским клубом. Не спеша Леа пошла по улице в направлении отеля «Плаза», по пути разглядывая витрины. Стояла теплая погода, женщины были одеты в короткие цветастые платья.