Никто не стал в меня стрелять, потому что стрелять оказалось некому. А стрелять оказалось некому, потому что лишь полному идиоту пришло бы в голову выходить на палубу без очень веской на то причины. И не надев предварительно доспехи. Если вы готовы встать у подножия Ниагарского водопада и назвать это всего лишь дождиком, тогда и то, что лилось той ночью с неба, вы тоже могли бы назвать дождем. Если бы кому-то удалось изобрести пулемет, стрелявший вместо пуль водой, я точно знаю, какой у него получился бы результат. Гигантские капли падали с неба сплошной стеной, обрушиваясь на шхуну с немыслимой яростью и силой. Высоко разлетаясь брызгами в воздухе, эти капли, похожие больше на пушечные ядра, покрывали палубу белой бурлящей пеной. Один только вес свирепого, безжалостного тропического ливня, молотившего меня по спине, мог привести в ужас. Через пять секунд я в прямом смысле слова промок до нитки. Я с трудом подавил желание захлопнуть крышку люка над своей головой и ретироваться обратно в трюм, внезапно показавшийся мне теплым, сухим и бесконечно уютным. Но тут я подумал о Флеке с его снотворным и о двух свежеобглоданных скелетах на морском дне и, полностью откинув крышку люка, выбрался на палубу, а затем тихо велел Мари передать мне канистры из-под воды, прежде чем осознал, что я делаю.

Через пятнадцать секунд Мари и канистры оказались на палубе. Я опустил крышку люка и вернул задвижку на то место, где она крепилась, – вдруг кто-то решится устроить обход.

Из-за темноты и глухой стены дождя видимость ограничивалась несколькими футами, и мы буквально на ощупь двинулись к корме шхуны. Я перегнулся через перила левого борта, пытаясь определить местонахождение винта. Шхуна шла со скоростью не больше трех узлов – вероятно, из-за плохой видимости Флеку пришлось замедлить ход, – но все равно винт вполне мог изрубить нас на куски. И это еще мягко сказано.

Сначала я ничего не увидел. Поверхность моря перестала быть спокойной, она вся покрылась бурлящей и кипящей молочно-белой пеной, но мои глаза постепенно привыкли к темноте, и где-то через минуту я смог разглядеть свободный от дождя участок гладкой черной воды под выступающим свесом кормы. Даже не совсем черной: на темном фоне сверкали и переливались фосфоресцирующие пятна. Очень скоро я сумел определить, в каком месте возникает особенно сильное волнение, из-за которого и появился этот фосфоресцирующий эффект. Именно там находился винт, и он оказался достаточно далеко от нас. Мы могли спрыгнуть за борт, не боясь попасть в воронку, образованную им.

Мари спускалась первой. В одной руке она держала канистру из-под воды, а я придерживал ее за вторую руку, пока Мари не погрузилась в воду по пояс. Потом я отпустил ее. И через пять секунд тоже оказался в воде.

Никто не слышал и не видел нашего бегства. Да и мы не могли наблюдать, как уплывает шхуна Флека. Той ночью капитан не включил ходовых огней. Учитывая особенности его деятельности, он, возможно, уже забыл, где находится выключатель.

Глава 3

Вторник, 19:00 – среда, 09:00

После обжигающе ледяного ливня морская вода показалась приятно теплой. Волн не было, а если какая-то и вздымалась, ее сразу же разбивали лившиеся с неба потоки, и на поверхности оставалось только легкое колебание. Ветер, судя по всему, по-прежнему дул с востока, если, конечно, я правильно предположил, что шхуна шла на юг.

Первые секунд тридцать я не видел Мари. Я знал, что она всего в нескольких ярдах, но дождевые брызги, отражаясь от воды, создавали плотную и непроницаемую молочно-белую завесу, и нельзя было ничего рассмотреть на уровне моря. Я дважды окликнул ее, но ответа не последовало. Тогда я сделал с полдюжины гребков, таща за собой канистру, и буквально столкнулся с Мари. Она кашляла и отплевывалась, как будто наглоталась воды, но по-прежнему крепко держала свою канистру и, судя по всему, не пострадала.