Через двадцать минут я отполз на достаточное расстояние от всех домов и с трудом поднялся на ноги. Передвигаться подобным образом мне не приходилось с младенческого возраста, и я утратил сноровку; к тому же за все эти годы мои конечности стали совершенно непригодными для такого передвижения и ужасно болели, однако были в не худшем состоянии, чем одежда, которая их прикрывала.

Почти все небо заволокло тучами, но время от времени в просветах между облаками появлялась полная луна, и мне приходилось прятаться за ближайшим кустом и ждать, пока небо снова потемнеет. Я двигался вдоль железнодорожных рельсов, которые вели от камнедробилки, огибали сушильный комплекс и тянулись к южной, а затем, вероятно, к западной части острова. Мне стало интересно, куда именно они ведут. Профессор Уизерспун старательно воздерживался от упоминаний о том, что находится на противоположной части острова, однако, несмотря на свою осторожность, оказался слишком болтливым. Он рассказал мне, что фосфатная компания добывала около тысячи тонн породы в день, а поскольку ее здесь больше не было, значит ее куда-то вывозили. Для этого нужно было судно, причем большое судно, а ни одно большое судно не смогло бы пришвартоваться к плавучему пирсу из связанных бревен возле дома профессора, даже если бы ему удалось преодолеть мелководье лагуны, что само по себе выглядело невероятным. Здесь требовалось что-то намного более основательное – каменный или бетонный причал, возможно построенный из коралловых блоков, а также кран или приемный бункер с наклонным загрузочным желобом. Видимо, профессор Уизерспун не хотел, чтобы я ходил в ту сторону.

Через несколько секунд я и сам пожалел, что отправился туда. Не успел я перебраться через небольшую дренажную канаву, по которой тонкий, едва видимый за густыми зарослями кустарника ручеек стекал с горы в море, и пройти всего несколько шагов, как позади раздался мягкий, крадущийся топот ног, что-то тяжелое ударило меня в спину и, прежде чем я успел отреагировать, кто-то впился мне в левую руку прямо над локтем со звериной яростью и силой медвежьего капкана. Руку мгновенно пронзила невыносимая боль.

Хьюэлл. Это была моя первая, инстинктивная реакция, когда я с трудом встал, пошатнулся и чуть снова не упал. Хьюэлл, наверняка это Хьюэлл, у кого еще может быть такая жуткая хватка? Рука болела так, словно ее переломили пополам. Я замахнулся правой рукой и, очертив в воздухе полукруг, со всей силы нанес удар туда, где должен был находиться его живот, однако мой кулак встретил лишь пустоту. Я едва не вывихнул правое плечо, но думать об этом было некогда: меня снова качнуло в сторону, и я с трудом удержался на ногах. Я сражался за то, чтобы сохранить равновесие и сохранить свою жизнь. Потому что напал на меня вовсе не Хьюэлл, а пес размером с волка и такой же сильный.

Я попытался оторвать его от себя правой рукой, но зубы пса еще глубже впились в мою плоть. Я снова стал размахивать правой рукой, стараясь попасть кулаком по его сильному телу, но он держался слева от меня, и я просто не попадал по нему. Ногами тоже не получалось до него достать. Я не мог ударить пса, не мог его стряхнуть, рядом не было ни одного твердого предмета, в который можно было бы его впечатать, и я понимал, что если я попытаюсь упасть на него сверху, то не успею и глазом моргнуть, как он отпустит мою руку и вцепится зубами мне в горло.

Пес весил фунтов восемьдесят или даже девяносто. Его клыки были словно стальные крючья, а когда в вас впиваются стальные крючья, к которым подвешен груз в девяносто фунтов весом, исход очевиден: ваши кожа и мышцы начинают рваться, а запасной кожи и мышц у меня не было. Я чувствовал, что слабею, ощущал, как накатывают волны боли и дурноты, однако в мгновения просветления мой разум снова начинал работать в полную силу. Я без труда дотянулся до ножа, заткнутого за пояс, но мне потребовалось почти десять бесконечных, мучительных секунд, чтобы одной рукой стряхнуть с него полотенце, в которое он был завернут.