– Сходи посмотри, действительно ли они ушли.

Она замерла, словно дотронулась до оголенного провода, затем быстро оттолкнулась от кровати, встала и заглянула сквозь щели в шторе.

– Они оба сейчас в гостиной у профессора, – сказала Мари тихим голосом. – Ставят на место сейф.

– Погаси свет.

Мари подошла к столику, закрутила фитиль, прикрыла ладонью стеклянный колпак и дунула. Комната погрузилась во тьму. Я быстро сел на кровати, отодрал несколько ярдов медицинского пластыря, которым они обмотали шину и лодыжку, и тихо выругался из-за того, что он сильно прилип к коже. Отложив шину в сторону, я встал и попробовал попрыгать на правой ноге. Прыгал я почти так же хорошо, как и раньше, только большой палец немного болел – он принял на себя основной вес сейфа, когда согнулась подошва. Я попрыгал еще немного – все было в порядке. Тогда я сел и начал надевать носок и ботинок.

– Что ты делаешь? – спросила Мари, и я не без сожаления констатировал, что в ее голосе больше не слышалось такого же тихого участия, как прежде.

– Решил кое-что проверить, – тихо ответил я. – Похоже, моя старая добрая нога еще немного послужит мне.

– Но кость… я думала, ты ее сломал.

– Вот такое быстрое естественное восстановление.

Я подвигал ногой в ботинке и ничего не почувствовал. Затем рассказал ей о случившемся.

– Тебе доставляет удовольствие дурачить меня?

Я уже привык к женской несправедливости и не стал обращать внимание на этот вопрос. Мари умная и должна понять свою неправоту, по крайней мере, когда немного остынет. Зачем ей нужно остывать, я не знал, но, если ее температура немного опустится, она осознает, каких весомых преимуществ я добился, убедив всех, что не смогу самостоятельно передвигаться.

Я услышал, как она легла в свою кровать и тихо сказала:

– Ты просил меня сосчитать, сколько китайцев войдет и выйдет из того длинного барака.

– И сколько же?

– Восемнадцать.

– Восемнадцать! – Я насчитал только восемь.

– Да, восемнадцать.

– Не заметила, что они несли с собой, когда выходили?

– Никто не выходил. По крайней мере, пока не стемнело.

– Так-так. Где фонарик?

– У меня под подушкой. Вот, держи.

Она отвернулась, и вскоре я услышал ее медленное ровное дыхание, но я знал, что она не спит. Я оторвал полоску от пластыря и заклеил ею стекло фонарика, оставив только маленькое отверстие посередине диаметром в четверть дюйма. Затем встал около щели в шторе, через которую был виден профессорский дом. Хьюэлл ушел к себе вскоре после одиннадцати вечера. В его доме зажегся свет и через десять минут погас.

Тогда я прошел к шкафу, куда слуга-китаец сложил нашу одежду, порылся в нем, светя себе тонким лучом фонарика, нашел серые фланелевые брюки и синюю рубашку и быстро переоделся в темноте. Полковник Рейн не одобрил бы ночную прогулку в белой одежде. После этого я вернулся к кровати Мари и тихо сказал:

– Ты ведь не спишь?

– Что тебе нужно? – В ее голосе не ощущалось ни капли теплоты.

– Мари, послушай, не будь дурочкой. Чтобы обмануть их, мне пришлось обманывать и тебя, пока они находились здесь. Неужели ты не понимаешь, какое это преимущество, если тебя считают полностью обездвиженным? Чего ты от меня ждала? Что я появлюсь в дверях, опираясь на Хьюэлла и профессора, и радостно пропою: «Не волнуйся, дорогая! Это всего лишь шутка!»?

– Нет, конечно, – сказала она после минуты молчания. – Так что ты хотел? Просто высказать мне все это?

– На самом деле нет. Дело касается твоих бровей.

– Чего?

– Бровей. Ты блондинка, а брови у тебя темные.