— Золотой значок члена НСДАП фюрер вручал бригаде-фюреру лично, — очень точно уловил Родль паузу в его размышлениях. — По заданию фюрера Бауэр доставлял в Берлин или в ставку в Восточной Пруссии Антонеску, Хорти, Лаваля, Маннергейма.

— А Муссолини? — вновь не сдержался Скорцени.

— Муссолини — тоже. Дважды.

— Ну это я так, из любопытства, — признался Скорцени.

— И еще одна деталь: в пилотской кабине самолета бри-гадефюрера всегда находится «Майн кампф». В разговорах и спорах Бауэр часто цитирует фюрера. Цитирует, как отмечается в агентурных донесениях, «безукоризненно точно».

— Вот как? — только теперь открыл глаза Скорцени. — Послушайте, партайгеноссе Родль, вы не могли бы вспомнить: ваш друг Скорцени цитировал когда-нибудь «Майн кампф»?

Или одну из речей фюрера? С «безукоризненной точностью»?

— Простите, — растерялся Родль. — Не могу вспомнить.

— Никогда, Родль! По всей вероятности, именно это и записано сейчас в досье на Скорцени, с которым, возможно, в эти же минуты знакомится Гиммлер. Или Борман. Хорошо помня при этом, что рекомендовали-то меня не они, а Каль-тенбруннер. Это ж надо: «С безукоризненной точностью»! Вы хорошо помните: именно так и было написано: «цитирует с безукоризненной точностью»?

— Так мне было сообщено. Из того, вторичного, досье, которое…

— Не надо напоминать мне, из каких досье это почерпнуто, — грубо прервал его Скорцени. — Представляю себе, какие сведения о несчастном пилоте имеются в том, первичном, досье. И вот что, Родль: я никогда не цитирую фюрера. Так и подтвердите это, если понадобится.

— Что вы, штурмбаннфюрер!

— Никогда. Даже с укоризненной неточностью. Точно так же, как не терплю идиотизма в агентурной работе. Хотя и считаю, что в агентурных сведениях мелочей не бывает. Мелочей — нет. Но полицейского идиотизма ищеек — сколько угодно. А ведь досье — это как исповедь перед Богом.

— Или во всяком случае перед гестапо.

— Но исповедь.

26

Едва Штубер успел ознакомиться со своим новым кабинетом, расположенным на втором этаже старинного особняка недалеко от центра Подольска, как на стОле его ожил телефон. Звонил начальник местного отделения гестапо оберштурмбаннфюрер Роттенберг.

— Господин Штубер? Ходят слухи, что вы со своими людьми наконец оставили в покое стены и башни старой цитадели и прочно обосновались во вполне цивилизованном особнячке.

— Можете считать, что под вашим крылом. Запоздалое признание, господин оберпггурмбаннфюрер. Полагаю, что о моем переходе на «зимние квартиры» вам известно с минуты его замысла.

— Ну уж: «с минуты замысла». Служба гестапо всесильна — спора нет. Но не настолько. Не вам ли знать об этом, Штубер? Кстати, о всезнайстве… Фамилия такая, русская, Рашковский, вам известна?

Просто так фамилии не возникают. Из любопытства о них тоже не спрашивают. Но если назвали — уверены, что знакома. Штубер помолчал время, вполне достаточное для того, чтобы память перемолола сотни известных ему фамилий — тайных агентов, полицаев, партизан, подпольщиков, старост.

«Что за идиотская манера: выдавать фамилию, не привязывая ее к обстоятельствам?!»

— Не имею чести, как говаривали в таких случаях русские дворяне. Какой-нибудь несостоявшийся поручик, из бывших белогвардейцев?..

— Напротив, из бывших красных.