Ты глянь, сказал он.

Положи в мойку.

Он положил кролика в мойку и принялся довольно потирать руки, глянул на нее вновь, улыбаясь во все лицо, давненько не видела она его таким и поймала себя на том, что отвечает ему ухмылкой.

А еще знаешь что? сказал он.

Ты, надо полагать, собираешься мне сказать, что зачистил графство от кроликов.

Не, отозвался он. Я восстановлю херотень эту, вот как есть.

Восстановишь что?

Чертов хлев. Не понимаю, чего я раньше до этого не додумался. Это посильно. И можно сделать так, чтоб оно почти ничего не стоило. Прошлой ночью приснился мне один малый, я знавал его, когда был мальчонкой, и про то давно забыл. Говорили, что он ни за что не платил, даже каменоломне за камни для своего дома. Слыхал я, он возвел собственный дом сам, из камней, какие добыл на своем же поле. Из тех он был полоумных упрямщиков.

Вряд ли ты за это возьмешься, Барнабас.

Нет, ты меня послушай, а. Я добуду камень и дерево. Порасспрашиваю. Было же время, когда люди строили что могли из того, чем удавалось разжиться. Всегда найдется как и чем. Лежит без дела груда брусчатки у Франа Глакена, и он их мне, может, даст. И не потратим ни пенни. А остаток сбережений пустим на покупку скота, когда все доделаю. Опять все у нас будет в порядке.

Пока говорил он, лицо ее достигло улыбки умиротворения, а затем вновь опало. Не знаю, хорошая ли это затея, Барнабас. От местных в округе ты помощи не получишь. Никогда прежде не получал, если за нее не платил.

А тебе как кажется, Эскра, что, по-моему, должно было бы случиться? Что все прикатятся сюда с лошадьми своими и телегами, и встанут в длиннющую очередь солидарности, и вложат труд и материалы и все нам отстроят? Подарят нам скотину, чтоб мы снова раскачались? Как в кино? Народ здесь живет со страхом Божьим в себе, но христиане они только по названию. Только родной крови оттенки различают.

Просто подумай над тем, что я говорю, вот и все. О наших других возможностях.

Я проснулся сегодня утром и все это увидел. Я знаю в глубине души своей, что, будь Мэттью Пиплз жив, он бы сказал, что это дело правильное.

Как она глянула на него. Словно разъял он в ней самое саднящее и приставил палец к трепету.

Долго после его ухода просидела она в кресле у печи, плывя мыслями, покуда не пришло к ней чувство, что она прибилась к чему-то. Встала, подошла к пристенному столику в прихожей, потянула за латунную ручку ящика, порылась в нем, пока не отыскала его – фотоснимок, кожица пожелтела, уголок кошачьим ушком, поднесла его к носу. Время пахло пылью, цветочными саше и прочим, что назвать она не могла, а возможно, и то, что вдыхала, было всяким, что достигало ее из того дня на снимке. Видела на нем она двор десять лет назад, мужчины в резиновых сапогах и жилетках, руки крестом на груди, после стогованья. Она видела их очерки, как стояли в кухне, принюхиваясь к котлу на плите, приваливаясь друг к другу, ища места, где сесть. Призрачные запахи пота, и сена, и земли вплетены в воздух вокруг нее. Она видела, как грязь с их рук окольцовывает мойку.

Она смотрела на этих мужчин, как выстроились они на фото, и видела улыбки, натянутые для фотоаппарата, улыбки, поддернутые под жесткими взглядами, как брюки, что опять съедут вниз. Не могли они скрыть твердости у себя в глазах, знания настоящих невзгод, жизни, проживаемой в скупой надежде. Солнце у них на белых рубашках. Солнце на каменных плитах. Барнабас, напряженный, посередине, глядит в пустоту, на Эскру, взгляд неукротимого человека. Был он яр и пылок, и видела она тогда, каково оно было и каким могло бы стать снова, увидела и то, о чем сама не знала, что видит это. Совсем сбоку на фотографии один работник тянет еще кого-то за руку, пытается втащить обратно в кадр. Виден лишь затылок того человека, волосы и плечо одной и той же белизны, рука повисла. Дыханье у нее замерло. Мэттью Пиплз.