Смотрел в кухонное окно, видел, как пылает камень плит, будто держат они в себе собственный свет. Когда наружу по воду вышел, холодны были камни босым его ступням. Надмирная дуга красневшего света, растекавшаяся к западу над горами, и увидел он так, будто отваживала она его же темные силы, титаник его ума, уведенный в вуалевый белый свет.

Позднее он нацепил сапоги, отправился на конюшню и к полке, где держал разносортицу старых вещей, и порылся в них, и кое-что сложил в старый и пыльный ранец. Лежавшая лошадь наблюдала за ним, и они вместе помалкивали, покуда лошадь не выдала тихое здравствуй и не сморгнула. Он обратил к ней улыбку.

Тлевшие поля обнимали его на ходу. Он слышал собственное дыханье, звук моря раковиной у уха его, наблюдал, как громадная птица вдали парила, ныряла, вновь нагнетала в небеса воздух. Утро достигло полной яркости, когда он обнаружил место, и оно осталось таким, каким помнил он, – кусок пустыря, обряженный в тростник и строгие дерева, на нем выступавшие одиноко. Земля здесь казалась древнее, походила на участок после пала, свели здесь всё не один век назад, да и забросили. Теперь принадлежал он природе и располагался у кромки горных торфяников с узким ельником на западном крыле. Торфяники те нисходили с гор, целенаправленные в пагубе своей, ползком медленнее, чем само время, бурым плащом, что укрывал собой все, что было зелено. Надвигались, чтоб заявить права свои на музыкальную шкатулку деревьев.

Он пробрался, пригнувшись, по тростникам, всматривался, пока не углядел их, катышки среди осоки и грязи. Обнаружил их след. Проследовал за метами, и сообразил, как идет тропа, и приблизился к одинокому ясеню, и из ножен, принесенных в ранце, извлек охотничий нож. Срезал молодую ветвь, и очистил ее от почек, и вернулся к тропе, пошел к ее сужению, где по обеим сторонам земля поднималась примерно на фут. Воткнул палку торчком в землю, достал из сумки проволочную петлю и положил себе на колени, вынул веревку и, прилаживая ее к палке, завязал двойным скользящим узлом. Прикрепил силок к веревке и подвесил его над тропой на высоте своего кулака от земли. Взял несколько веточек и воткнул их в траву, чтобы поддерживали петлю. Дышал медленно, сосредоточенно, думая о запахе своих рук на проволоке, глядя вниз на их красноватую, огрубевшую кожу с черными полукружьями грязи под ногтями. Видел, как мало этими руками делал после пожара. Расставил еще три ловушки, и ему казалось, что это яркое утро не может продлиться вечно – и оно не продлилось. Сквозь дымку донесся далекий звук самолета. Он прислушался к нему, одинокому, сердитому насекомому, гудящему в оконное стекло неба, посмотрел, как бессолнечный полдень пронесся над ним, после чего начал подниматься в торфяные холмы, вырисовывая в уме, что́ ему предстоит сделать, чтобы воплотить свое виденье.

В дом он вошел – весь буря энергии, швырнул пальто на кресло, обнаружил ее у стола. Встал над нею с улыбкой на лице, достигавшей самых ушей, едва ль не полоумной, поднял кролика повыше, словно эдакий ярмарочный приз. Блеск в глазах убийцы, и глаза кролика, остекленело слепые к ней. Она отшатнулась от него в притворном омерзении. Капля крови неспешно пролетела на пол, и Эскра вскочила, показала.