|
Завел «остин» и дернулся было, но мотор заглох. Мудень пёсий, проговорил он. Он увидел, что за ним наблюдает ради забавы старикан в резиновых сапогах, сидевший через дорогу на стуле перед бакалейной и скобяной лавкой. На деснах у него висела трубка, а в лице такая вроде улыбка, будто он с ней родился. Машина коротко кашлянула, рыкнула и дернулась вперед, и он осторожно повел «остин» вверх по улице, глядя на свою руку, и слишком поздно заметил то, что на него надвигалось. Густая волна захлестнула машину и затопила ее, воздух обременили тяжкое фырканье и низкий гул, похожий на низкий вой сирен, и кандальный лязг копыт. Они поперли из узкого переулка на улицу, шаг их вял, тяжелые туши неспешно покачивались на голенастых ногах. Голова Хью Моха, нахлобученная кепкой, с ясеневым дрыном, за ними следом. Барнабасу пришлось остановить машину, мотор заглох, здоровая рука побелела на руле, а стадо принялось обтекать его, и он смотрел изумленно, будто именно ради него они возникли, зрение его сузилось и обнимало лишь нахлыв пестрых шкур, коровы брели, словно обреченные на преисподнюю, толпа кающихся, ясенем погоняемых, жалобно стеная и туманя воздух дыханьем своим. Мертвые коровьи глаза в упор на него.
Она смотрела из окна, как «остин» черно жучит по дороге, как внезапно дергается машина к открытым воротам. Как встает на тормозах, а затем Барнабас наружу шатко, увидел, что она смотрит на него. Захлопнул дверцу. По тому, как стоял он, поняла, что он пьян и изнутри уничтожен, смотрела, как миновал входную дверь он, оставив ее открытой, как протопал мимо нее в дверях гостиной, руки обращены в кулаки. Как всего лишь тряхнул ей головой. И только тогда заметила она его правую руку, в каком та состоянии, и ахнула так тихо, что он не услышал. Лишь краткий взгляд он бросил, проходя мимо. То, что увидел в том взгляде, назавтра мог в точности вспомнить – так, словно изучил ее живописный портрет, как стояла она у дверного косяка, полуобернувшись, освещенная угасавшим серым светом, что придал бледности ее лицу и пригасил сиянье глаз, синева их одаряла взглядом такой печали, что позже ему казалось: в этом взгляде было нечто большее, чем печаль, большее, чем боль, было обобщением всей печали и всей боли и того, как воплотились бы они в женщине. Она закрыла дверь спальни, задернула шторы, легла на кровать, руки по бокам, закрыла глаза, лежала, слушая. Стояла в доме некая тишина, к какой она успела привыкнуть в эти часы дня, отличная от той, какую слышала сейчас. Раньше, когда мужчины уходили работать, а Билли был в школе, дом раскрывал перед ней, словно тайны, разные виды тишины. Уютная тишина уединения, когда знаешь, что другие где-то рядом. Мгновенно ошеломительная тишина, наступающая сразу после того, как выключишь радио. Тот миг тишины, когда выходишь из своих мыслей и видишь мир таким, каков он есть, неизменным царством земным, ни умиротворенным, ни бушующим, а неколебимо безразличным. То, что слышала она сейчас, было иным – войлочной тишиной, созвучной ее одиночеству, и она ощущала, как ее собственную землю сотрясает дрожь, выпускающая на волю темнейших духов страха.
Назавтра вечером он сидел в кресле у печи, скрестив ноги, наблюдал, как она достает синие фарфоровые чашки. Верхнюю полку буфета те не покидали никогда, но вот она ставила их на стол, чтобы помыть. Между буфетом и столом последняя чашка выскользнула у нее из руки на твердый пол. Бабушкин фарфор, сказала она. Тихонько принялась плакать, стояла чуть сгорбившись, словно вдруг состарилась, одной рукою прикрывая глаза, другая на весу там, где она держала чашку, словно уцелел призрак ее. Барнабас неуклюже выбрался из кресла и подался к ней, встал рядом, руку положив ей на плечо, словно к себе притянуть боялся. Склонился к разбитой чашке, поднял осколки на стол. Кажется, можно ее склеить, сказал он. Да наплевать мне на эту чертову чашку. Слышно было, как снаружи Циклоп тявкает короткие отрывистые приказы птицам или деревьям, а может, просто заявляет миру о себе, и то, что она сказала ему, получилось тихим и неожиданным, словно некое животное, темное и неуловимое, подобралось к нему в великой тиши и вонзило в него свои зубы. |
