Я бы услышала что-нибудь, сказала она. Радио только что заглохло. В доме все стихло.

Он оделил ее долгим взглядом. Она смотала с головы полотенце и отпустила длинные волосы привольным занавесом, повернулась уйти в спальню, крикнула вниз. Сходи принеси заряженную батарею для радио? Как же, к чертям, тихо на этой ферме, жуть берет.

Билли зашел через заднюю дверь и метнул кожаный школьный ранец на стол, снял старое отцово пальто и набросил его на стул. Вновь вышел из дома. Увидел лошадь, лежавший в поле куль, и отправился к ней, склонился глянуть-понять. Что с тобой, куколка? Улегся на бок в траву лицом к лицу с животным и расплылся в клоунской улыбке, словно бы подбодрить лошадь, а затем пальцами широко растянул себе рот и показал лошади язык. Они смотрели друг на друга в том, что наиболее близко к пониманию между человеком и зверем, чего имелось вовсе не много. Я знаю, каково тебе, лошадка. Все тута похерилось. Он сел на корточки, и свернул самокрутку, и глянул через плечо, затянулся как последний раз, потянулся и приставил папиросу к лошадиным губам. Давай дерни разочек. Ведь хошь же.

Эскра в парадной комнате, наигрывая тихонько на пианино, пассаж отрабатывается вновь и вновь, так бережно, будто музыку ее касание способно было ранить и разбить. Барнабас в кресле у печи, голова откинута на кафельную облицовку, веки сомкнуты и странно подергиваются, словно он наблюдает за неким неведомым полетом в обширном небе собственного ума. Билли взял из жестянки горбушку черного хлеба, и распилил ее на два толстых куска, и воткнул искривленный кончик хлебного ножа в сливочное масло. Встал против печи, заметил трепетавшие отцовы веки и посмеялся над ним. У тебя глаза как чумовые, сказал он. Барнабас открыл на него рыкающее карее око.

Билли снова заговорил. Что-то не то с лошадью, сказал он. Лежит в поле мешком. Может, с ногами что, или кто его знает.

Позже гляну.

Па.

Что?

Что творится с фермой?

Барнабас выпрямился. Иисусе, сынок. Увидел, как Билли отшатнулся. Мы с твоей матерью пытаемся разобраться, что делать.

Билли пожал плечами, и двинулся в прихожую, и увидел отцов табак на лакированном пристенном столике, стибрил кучерявую щепоть, сунул себе в карман рубашки. Сердце екнуло, когда окликнул отец. Ты, может, принесешь мне табаку из прихожей.

Билли принес, и Барнабас смерил сына взглядом. Я не хотел кричать. На вот, сказал он, бросая Билли карамельку.

Мальчик вышел к мешку с запасом яблок, забрал одно, принес лошади, подсунул ей ко рту. Кожура на яблоке, пролежавшем два времени года, сморщилась, мякоть стала рыхлая и подсохшая, и лошадь наморщила нос. Билли оставил яблоко перед лошадью и провел костяшками пальцев по канавчатой теми ее носа, а лошадь наблюдала за ним из великого далека.

Барнабас шагнул в кабинет управляющего банком и уселся ждать. Бормочущие голоса вне кабинета. Языкастые часы. Повернувшись на стуле, он увидел на двери шляпу и пальто управляющего. Стол из полированного дуба, без всяких украшений, кроме тяжелой мраморной пепельницы, сиявшей пусто. Пододвинул ее к себе, свернул самокрутку, закурил и ублажился осквернением мрамора. На стене висела акварель оловянного озера, и он выдул дым в ту сторону и укрыл озеро туманом. В нем нарастало нетерпение, он ослабил галстук, повернулся на стуле, чтоб следить за дверью, к бесам, и вновь посмотрел на часы. Когда управляющий явился, Барнабас с видом великой серьезности встал его поприветствовать, и тот протянул ему руку, оказавшуюся холодной и вялой, а взгляда на Барнабасе он не останавливал. Кивнул ему, чтоб садился. О том, что опоздал, не сказал ничего. Барнабас смотрел ему в глаза и заметил, что управляющий украдкой взглянул на часы, понял, что удержать его взгляд не может.

Итак, мистер Кейн, проговорил управляющий.

Зовите меня Барнабас, мистер Крид.