Он повернул и отыскал тропу к калитке, заметил на ходу различные памятники, надгробья и кресты, какие-то в рост человеку, того размера, словно предполагалось, что станут они отбрасывать тени взамен его самого. Небо обширно, темнело над головой. Изъедающий вековечный морось-дождь. Он увидел, как время даже камень изводит, крученьем земли постепенно вывертывает надгробья так, что в конце концов даже приметы мертвых вытолкнуть вон, и земля вновь очищена. Для кого в любом случае эти могилы, Мэттью, если не для живых, не для мертвых же они, а когда живые покинут эту жизнь, вся память уйдет вместе с ними, и мы с тобой и все остальные останемся лежать, позабытые, безнадгробные, и небо, клясть его, над всем то же самое. В чем же смысл мне пред тобой выражать сожаленье, как ни поверни? Скажи мне, какую добрую волю оно претворит? Скажи, перед кем я вообще извиняюсь?

Петли на кладбищенской калитке вякнули, словно голодная чайка, и звук резко взмыл и утерялся в кровоподтечных небесах. Он обернулся, чтобы задвинуть на калитке щеколду, и взгляд его добрался до внезапного очерка Бабы Пиплз, стоявшей над той же могилой, словно обрела она очертанья из гущи вечера, его темневшего воздуха и того, что он в себе таил, или так показалось Барнабасу, она призраком выдвинулась из густой купы дерев, столпившихся позади кладбищенской стены в их вечной печали, сидела там, наблюдала за ним, как стоял он над могилой, и знал он, что в том тусклом свете ее взгляд упирался в него.

Два дня спустя. Она подпевала мелодии из радиоприемника, скрипки, что сделались смятенны, настойчивы и донеслись вверх, к ванной. Налила она горячей воды в большую жестяную ванну, и поставила на пол чугунный котелок, и чиркнула пальцем в воде. Разоблачилась и, нагая, обмакнула пальцы ноги, а затем вся опустилась в жар, мягко ожегший ее всю, словно улеглась она в крапиву. Закрытая дверь глушила звуки музыки. Теперь доносилась она печальная и далекая, словно слух о некоем чужаке, чья жизнь прервалась до срока. За музыкой улавливала она глухой лязг Барнабаса, колотившего молотком, чтоб металл оторвался. Она закрыла глаза и попыталась увидеть сон, однако из мыслей ее исходила лишь ожесточенность. Чертово место. Она кляла упрямые измышленья, что привели их сюда, и кляла нищету этого места, за сто лет ничуть, как ей казалось, не изменившуюся, люди выживают почти что без ничего и довольны жизнью, будто мир не поменялся, в округе теперь сколько-то автомобилей и грузовиков, но более ничего, стойкая нищета как сопротивленье, проступавшее в них, натуры упрямее камня. И вид на лицах у них, какой виделся ей укорененным, тяжелый взгляд недоверия, смотрят в глаза, словно бы с неким библейским сужденьем, какое к тебе обращается как к иноземцу и возвещает, что, раз не родился ты здесь, считаться тебе никем. Она уронила голову под воду и увидела свою семью. Как они только приехали в Карнарван и как легко тратили деньги Барнабаса, и за два года достигли того, на что другим нужно три поколения. Здесь всегда было в воздухе нечто такое, чему другие не давали имени, а она именовала обидой. После всего, что сделали, мы такого не заслуживаем. Она покрепче свела колени и погрузилась под воду глубже, пока отзвуки мира не начали терять черты, глухой стук ее локтя о жесть, стаккато-лязг Барнабаса, зачин дождя. Шум от него по крыше, усиленный ванной в нечто громадное и шебаршащее, словно земля нашла способ сообщать свои секреты о смыслах утраты и прочих подобных вещах, вот бы Эскре постичь те откровенья. И тут подумалось ей, что слышен снизу стук, и она открыла глаза, взгляд в потолок, штукатурка сквозь воду белым извивом, какой она видела словно другой слой бытия, а когда разбила поверхность воды, чтоб послушать, мир ринулся полным звуком, и ничего в том дне не было, никаких стуков, да и скрипки из радио стихли.

Он переписывал некое странное угрюмое письмо небесам прохудившейся тачкой – по двору и наружу на траву за новый сарай, извитый очерк, подобный одному зигзагу свастики.