Это.

Ты о чем это?

О чем спросил, о том и это.

Если охота тебе, Барнабас, и дальше вот так, тогда что видишь, то и есть.

Надо полагать, ты думаешь, я дурака валяю.

Это говяжий бок, Барнабас. Пат Глакен зашла на днях и угостила нас. Можешь объяснить, что с ним не так?

Я не буду это есть.

Что, извини?

Не могу я это есть.

С каких это пор?

Любое другое животное, но не это, с тех пор, как все случилось.

Но ты на прошлой неделе говядину ел.

Билли подался вперед через стол и наложил ложкой картофель себе в тарелку. Не дури, па, сказал он. С каких это пор ты мяса не ешь?

Барнабас оделил сына долгим взглядом, в каком не имелось вообще никакого выраженья, отвернулся глянуть в чашу с клубнями, потянулся к ней и принялся накладывать их себе в тарелку, после чего положил, звякнув, ложку обратно в миску и откинулся на стуле, вновь посмотрел на сына, словно не узнавал его, и то, что нагнеталось в нем, сгустилось и быстро превратилось в ярость, заставшую Билли врасплох, рука, что с размахом плашмя устремилась к нему и ударила по щеке. Билли отшатнуло назад, он вскочил, ошарашенный, прижимая ладонь к лицу. В тот же самый миг метнул он на отца взгляд чистой ненависти. Эскра встала, дара речи лишившись, Билли же унесся прочь из комнаты, и Барнабас смотрел на нее, разевавшую рот, бессловесную, как рыба. Уставился на нее мертвоглазо. Я этому мальчишке хребтину cломаю, если еще будет со мной так разговаривать.

Эскра вперилась в него, словно видела перед собой другого человека, смотрела в лицо ему так долго, что черты изменились и растворились в чрезмерность частей этого лица, губы надулись в разжиревшую ухмылку, которой стало все лицо, и Эскра наблюдала, как запихивает он, безразличный, клубни вилкой в тот же самый разбухший рот. Ел с терпеливостью человека, прикидывающегося, что он вдумчив к своей пище, и тут-то Эскра стукнула кулаком по столу. Подошла к месту, где сидел Билли, сложила в его тарелку мясо и картошку, сдобрила подливой и отнесла наверх. Когда вернулась, Барнабас откинулся на спинку и посасывал самокрутку, в руке держа виски.

С тебя достаточно, сказала она.

Он вцепился в стакан покрепче и покрутил его, поднося к губам. Эскра села в кресло у печи, непреклонна.

Барнабас.

Он медленно повернулся к ней. Я пацану отец, и он со мной так разговаривать не будет, никогда.

Он задал тебе вопрос, Барнабас. С каких пор ты не ешь говядину?

Долгий глоток виски вместо ответа.

Знаешь, что я думаю? проговорил он.

Мне теперь все равно, что ты думаешь. Меня просто мутит уже от этого.

Я размышлял о том дне, когда оно случилось. Как люди вокруг откликнулись. Все пришли помочь нам в тот день. Все.

Она на него не смотрела.

Да только это неправда, сказал он.

Он углядел дамаст изумления на лице ее. Ты о чем, Барнабас? спросила она. Они все пришли.

Он потряс головой. Пришли все, кроме одного.

Увидела она, когда он встал, хитрую улыбку, как у человека, расколовшего крепкий орешек загадки.

Все пришли, кто увидел пожар, даже доктор Леонард, а он живет в доброй миле отсюда, сказала она.

Твоя правда. Все, до кого рукой подать. Все, до кого рукой подать, кроме одного. Сама знаешь, кто тут был. Фран Глакен и эти его идиёты-сынки. Клан Маклохлинов – даже этот властительный блядский папаша их притащил сюда свою бороду. Питер пригнал на велике в резиновых своих блядских сапогах. А потом и остальные пришли, когда услыхали. Но был один блядский мудень, кто не явился. И ни разу не зашел соболезнования выразить.

Не понравилось ей ни то, что увидела она у него в глазах, ни то, как свернулись у него руки в кулаки. То, как он на нее смотрел.

Единственный блядский мудень, сказал он.

И кто же это, Барнабас?

То был Пат, блядский Волокита Доэрти, сказал он.