Она затянулась трубкой.

Знал бы я, что на лекцию попаду, сказал он.

Если только не получишь достоверные сведенья, Барнабас, без толку пытаться искать причину того пожара в людях, или призраках, или еще в чем. Приведет это чисто к неприятностям, вот как есть.

Барнабас всматривался в нее пристально, однако за туго сжатыми губами скрежетал зубами. Ладно же, сказал он. Говоришь, просто забыть о том, что погорело мое благополучие. Что вроде как несчастный случай это? И вот так и оставить? Как руку Божью? Как наебку природы?

Он взял стакан и крутил в нем жидкость, пока не учинилась круговая буря, и заглотил ее всю, и вернул стакан на место. Медленно склонился к ней, виски ожогом ему по тылу горла, и держал ее глаза в глаза, покуда не заметил расплавленье жесткого ее взгляда, а в складках шеи трепет.

Скажу-ка я тебе вот что, Анни. Жуть какую прорву всего может человек углядеть, жуткую прорву всего в людях. По тому, как ведут себя. Или по тому, как не ведут. Оно ж видно по тому, как люди не ведут себя, когда всякое рядом с ними происходит. Верно? Тебе самой не кажется, что оно так?

Старуха уставилась на него и сморгнула.

Я знаю одно: кое-какие сучары ведут себя так, что я б назвал это странным. И есть люди, которые не пришли мне помочь погасить тот пожар, хотя видеть его могли будь здоров как. Люди, у которых есть крепкие резоны мне вредить, вот как есть.

Старуха молчала, и Барнабас вдруг встал. Покачал головой и выложил монеты на стойку. С меня на сегодня хватит, сказал он. Поехал я домой к жене моей.

Через двор она перебралась, прижав руки к груди, пальцы в запахе яблок. Он не слышал, как подошла сзади, и она зажала его в углу нового сарая, он обернулся навстречу ей так, будто она подательница лиха. Она же увидела, как напрягся он, туже стало дыханье, как быстро заострились глаза в кончики ножей.

Нам с тобой нужно поговорить, сказала она.

Слова из нее прозвучали с облегченьем запертых зверей, выпущенных на волю. Брови его нависли навстречу ресницам.

Ты, значит, снова со мной разговариваешь?

Угрюмый свет поймал в силки все в этом дворе, и стоял Барнабас в тени ее голоса, слышал в нем трель печали, паденье с неба воздушного змея, ребенком запущенного.

Я вот что хочу знать, Барнабас. Как мог ты умалчивать о страховке? Все это время? Когда мог бы хоть что-то сказать? И сколько же раз я о ней заикалась?

Говоря это, она качала головой, и он поймал себя на том, что смотрит на игры теней на земле, ее слушая, чешуйчатость всего на свете, вертикально от солнца до пыли. Принялся тереть кулаком щеку, смотрел на сон-дремотного пса у задней двери. В тот миг увидела она, как то, что было тугого у него в лице, опало, и исторгся из него долгий выдох.

Я не знал, как про это сказать, Эскра. Думал, тебе и так маетно. Не хотел бередить. Тут повернулся он к ней лицом. Честно, милая. Старался придумать что-нибудь. Не знаю. Тогда ничего нельзя было поделать, ну и какая разница?

Она вновь покачала головой. Нам придется продать сколько-то полей, Барнабас. Отправляйся завтра к аукционисту и потолкуй с ним. Другого выхода нет.

Ты это о чем, Эскра?

Был бы выход, если б ты поступил так, как велело тебе правительство. Не стал бы покупать тот отвод от обязательного возделывания. Мы сейчас могли бы пшеницу растить для Чрезвычайного положения и получать за то плату. Но тебе непременно нужно было упереться рогом. Что еще можем предпринять, я не вижу.

Он собрался было заговорить, но она его оборвала. Как нам дальше выживать? спросила она.

Он смотрел, как она уходит через двор, руки на груди, чтоб оградиться от него своей спиною, а он развернулся и ушел за новый сарай.