Ты сейчас о чем, Анни?

Во взгляде, каким он ее оделил, она уловила дух неприятностей.

О том, что случилось на ферме.

А, это, сказал он.

Он сощурился и предоставил ей говорить, и, пока она говорила, он отчетливо разглядел у нее на коже древние письмена, словно отмечена она была в своей старости для некоего благословения. Горло в штриховке линий и морщины у рта хранили в себе тени этого паба.

И не бери в голову, что там люди про тебя говорят. Этот городок. Люди болтают, лишь бы звук им в уши шел. Вечно этим заняты. Я никакого внимания не обращаю. И тебе не стоит.

Он сосредоточился на ее словах, и дыхание у него сообразно замедлилось, и он подался к ней и крепко связал ее взглядом прямо там, где она стояла. А скажи-ка мне, Анни. Что же это люди обо мне говорят?

Она попыталась отстраниться, обнаружила, что не может, и он вчитался в лицо ей, углядел, что она поняла, что зашла слишком далеко. Она пожала плечами, убралась к своему табурету. Сам знаешь, как это, проговорила она.

Не знаю, Анни. Ну-тка расскажи мне.

Анни вновь подобрала полотенце и принялась возиться с ним, покуда не обрела опять голос. Не нравится мне твой тон.

Он подался к ней, и голос его возвысился, словно стало без разницы. Не то ли они говорят, что это я отвечаю за смерть человека? То ли? То ли думают они? Что я взял да и намеренно убил человека? Отправил его вместо себя выполнять грязную работенку? Что стоял я себе, как сучара какой, а Мэттью Пиплза послал в огонь? Я там тоже был, между прочим. Пошел за ним следом. Я сам там чуть не погиб, если б не Питер Макдейд. Этот человек едва-едва меня вытащил, вот как есть, и не решал он никак насчет того, кого по выбору вытаскивать, потому что не было никакого выбора. Дым там был гуще адова. Я погибнуть мог запросто, Анни, потому что отключился и все у меня почернело.

Юнцы рядом с ним принялись поглядывать через плечо, и старуха отвесила им грозного взгляда. По новой поднесла огонь к трубке и сколько-то помолчала, пока раскуривала, а потом заговорила. Как Эскра держится?

Барнабас сделал долгий глоток. Начинаю подумывать, что пожар устроили умышленно. Такое само не начинается.

Старуха смерила его взглядом и покачала головой, отвернулась к стойке с напитками и налила стакан виски. Тихонько поставила перед ним. Послушай-ка мне сюда, Барнабас. Это за счет заведения. Я понимаю, что ты себя упрекаешь, но винить кого бы то ни было в том, что случилось, толку никакого, пусть оно и естественно. Что вышло, то вышло. Случилось так, как случилось, пусть даже ты и не знаешь, что к тому привело. Я б на твоем месте поостереглась кого виноватить, бо слишком хорошо понимаю, что оно по кривой дорожке может тебя повести.

Она пососала трубку и увидела, что та опять потухла, подалась вперед и чиркнула в нее спичкой. Уж одно-то я из своих долгих лет на этой земле поняла: людей хлебом не корми, только дай что-нибудь сочинить. Мы по натуре своей рассуждатели. Побасенки свои спим и видим и не сомневаемся, что в них есть для нас некий смысл. На свою жизнь смотрим как на что-то такое из книжки, с зачином и концовкой. Рассказываем себе, что все с нами происходящее есть часть нашей байки. Сидит в нас бес, сочинительство это. Люди отродясь не знают, что из-за чего случается, да только мы гнем свое, будто знаем. И вот в чем штука, Барнабас, нам это наше занятие самим невдомек. Задайся вопросом, часто ль ты, когда болел, уверенно сам себе говорил, от чего оно случилось? Или где подцепил? Или кто тебя заразил? Будто тебе эти сведенья доступны.

Понаблюдала, как он в нее вперяется. Все эти выводы с бухты-барахты – дело опасное, скажу я тебе. Столько раз видела я, что есть всякое в нашей жизни вне нашей власти. Да только не мешает это нам тянуться в темь за ответами и рассказывать себе, что они истинные. Целее будешь, Барнабас, коли побережешься от таких мыслей. Ни к чему они не приведут, кроме неприятностей, вот как есть.