Он стоял в собственной теми, ночные небеса безоблачны и ярки от далекой красы звезд, одаривших его светом такое время тому назад, какое уму его постичь было невозможно. Уйти от всего. Улизнуть из-под всего и исчезнуть в прохладе тьмы, достичь места, где звук гаснет до тихого далекого дзинь. Бензина в «остине» было мало, но он все равно сел за руль и поехал в город, оставил машину у лавки шорника. Выбрался из автомобиля, темно изогнутый в витринном стекле. Вдохнул обувную кожу и сморщенные отголоски смеха с улицы. Обернулся и увидел, как из проулка сгущается некто, скособочен, приближается пьяный, некий наклонный очерк человека, оказавшегося самим шорником. Он смотрел, как шорник постепенно останавливается, смотрит вниз на свою обширную талию, неспешно пытается застегнуть на брюках ремень. Кожи тут хватит и на четыре ширины его, и Барнабас глядел задумчиво, видел, как шорнику пришлось обернуть ремень вокруг себя дважды, а затем долго возиться с пряжкой, все время тихонько постанывая, словно в этот самый миг не самое обыденное являл он собою, а нижайшее.

Пыльно-меловая луна рассыпалась по улице, и Барнабас двинулся к заведению «Мост», услышал, как вздымается оттуда накат громкого смеха, распознал, что это Фран Глакен. Трое юнцов, отиравшихся в дверях, глянули на него. У каждого в горсти сигарета, лица скрыты под кепками. Один заговорил. Так, сэр.

Так, ребятки, сказал он.

Заговоривший шагнул вперед. Не зайдете ль, а, и нам чекушечку не прихватите? Протянул купюру.

Барнабас покачал головой. С чего ты взял, что я зайду?

Он прошел дальше по улице, пока не добрался до следующего питейного заведения – места под названием «У Тулли». Остановился и прислушался на миг к тишине внутри. Нахохленное и темное заведенье, воздух пропитан торфяной прелью. В углу светился впалый огонь. Пока приближался к стойке, толстая желтая свеча трепетала ему навстречу из затвердевшей лужи собственной растраты. Стоячих мест там было человек на десять, не больше, и он заметил у стойки двух юнцов, едва ль не сокрытых их же дымом. Они тихонько разговаривали промеж собою, и он не видел их лиц, определил их как батраков. Деревянный табурет заныл, когда отдвинул его Барнабас и кивнул кабатчице. Так, Анни, сказал он. Старуха смерила его взглядом, не улыбаясь. Он заметил в лице у нее назначенную со смертью встречу, оттиск черепа сквозь бумажную кожу, щеки из-за беззубости словно драные паруса. Бойцовский дух, однако, в глазах ее сохранился. Она соскользнула с табурета налить ему пинту и понаблюдала, как он выхлебал ее в два долгих глотка. Утер подбородок рукавом и глянул на кабатчицу. Та забрала стакан, и наполнила еще раз, и вновь поставила перед ним, взялась за клетчатое полотенце и принялась вытирать стаканы. Покончив с этим, снова села на табурет и навесила на морщины рта трубку. Открылась боковая дверь, и оттуда выскользнул какой-то старик. Уши – красные ракушки, на подбородке поросль густой шерсти, а в руке тесак. Подошел к дальнему краю стойки, где имелась брешь шириной с человека, словно нечто восстало, чтобы выгрызть из стойки кусок. Старик замахнулся на эту брешь тесаком, и ощеренное лезвие с грохотом врезалось в дерево, а Барнабас вздрогнул. Смотрел, как старик собрал деревянные щепки от стойки и ушел за ту же дверь. Барнабас отхлебнул от пинты и прикурил заранее припасенную самокрутку, выдул струйку дыма в низкий потолок, нависавший в медленной сумятице. Глянул на старуху и кивнул на стойку.

Сдается мне, рано или поздно станет трудновато, сказал он.

Анни Тулли засветила ему злое лицо. Не твое дело, Барнабас.

Лицо у нее изменилось, как только она заговорила, и она подалась к нему. Извини, Барнабас. Я не хотела. Ужасное с тобой стряслось.

Ты сейчас о чем, Анни?

Во взгляде, каким он ее оделил, она уловила дух неприятностей.

О том, что случилось на ферме.

А, это, сказал он.